— Жорж, что ты плетешь? От добра добра не ищут! Ты посмотри, какую квартиру мне завод дал — с лоджией, с холлом, все удобства...
— Да, да, получила и сразу ушла. Хорошо ты их отблагодарила!
— Так по твоему же совету! Или ты забыл?..
— Вера, если в пароходстве узнают о твоей судимости...
— Откуда ж они узнают? Кто им скажет?
— А хоть бы я...
— Ты-ы?!.
— Да, я! Если ты не хочешь выполнить пустяковой просьбы, почему я должен тебя выгораживать? Пойду и скажу!
— Ты страшный человек, Георгий! Я давно об этом догадывалась, а теперь знаю точно... Ну, хорошо, один раз рискну. Но только один, слышишь?..
Шло время, Полубелова все глубже погрязала в контрабандных операциях. И все чаще ее охватывал страх разоблачения. В последние два месяца она сделалась особенно нервной и раздражительной.
— Георгий, я больше не в силах, я совсем психопаткой стала, на людей бросаюсь. Иди, куда хочешь, заявляй, что угодно, я не могу жить в вечном страхе. Пойми, стара я для таких дел, покоя хочу...
А Тарасюк уже держал на примете Шорникову, с которой познакомился однажды, увидев ее у Веры Сергеевны. Полубелова ему стала не нужна. Однако, зная необузданный нрав своей долголетней подруги, он опасался резкого разрыва. Мысль о том, что Полубелова в отместку может их всех выдать, лишала спокойствия и уверенности...
Убийство Полубеловой произошло не в одиннадцать часов, а гораздо позже. Вначале было так, как рассказывала Шорникова: Вера Сергеевна действительно пригрозила разлучить ее с Мешковым. Но Шорникова пообещала привезти ей из рейса ценный подарок, и они помирились.
В два часа приехал, как и обещал, Тарасюк. Он привез бутылку водки, все снова сели за стол. Подвыпив и захмелев, Георгий Андреевич, как бы шутя, обнял Шорникову за талию, поцеловал в шею.
— Поступай, Люсенька, ко мне в жены. Мы с тобой такие дела будем проворачивать, такой бизнес откроем...
Шорникова кокетливо хихикала и шептала Тарасюку, опасливо косясь на Полубелову:
— Как не совестно при Верочке Сергеевне такое говорить? У вас ведь старая любовь, я знаю...
Тарасюк хватанул, не закусывая, полную рюмку.
— Именно, Люсенька, именно. Стара она для меня, сама призналась. Мне такую, как ты, надо — молодую, огневую, рисковую...
Полубелова жалко улыбалась, все еще надеясь, что затеян этот откровенный флирт для смеха. Но Тарасюк прижимал Людмилу все крепче, и та ничуть не противилась, так и льнула к нему.
И тогда Вера Сергеевна что есть силы грохнула кулаком по столу.
— Ах, ты, хрыч затрепанный! Стара я для тебя стала, да? А когда из процесса в Николаеве вытаскивала, хороша была? А когда в темных делишках помогала, тоже годилась?.. Теперь новую кралю нашел — поядреней?.. А тебя, Людка, шушваль голозадая, я с дерьмом смешаю! Все пароходство прознает про твои шашни с боцманом, все! И уж больше ты моря не увидишь, об этом я позабочусь!..
Шорникова оттолкнула Тарасюка, бросилась к Полубеловой.
— Верочка Сергеевна, успокойтесь, не надо! Мы же пошутили...
Тарасюк поймал ее за руку, усадил рядом.
— Сиди! Послушаем, что еще скажет...
А Полубелова распалялась все сильнее.
— Ну, чего, чего выскалился? Думаешь, на тебя управы не найду? Ошибаешься, голуба! Я про тебя такое знаю — половины хватит для вышки! Все, все расскажу! Себя не пожалею, но и тебе несдобровать, кобелю проклятому! Мерзавцы, сволочи, подлецы!..
Она уронила голову на стол и зарыдала в голос.
Тарасюк и Шорникова вышли в кухню — покурить, посоветоваться, как быть дальше. Людмила повела взглядом в сторону кулинарного топорика, висевшего над плитой. Тарасюк схватил его и мягкими, крадущимися шагами пошел в комнату. Шорникова курила, часто и глубоко затягиваясь...
Труп расчленяли вдвоем. Потом Шорникова ездила с Тарасюком в Берзайнский лес. Из машины она не выходила, была в помраченном состоянии — потому и не смогла точно указать место.
На прощанье Тарасюк вручил Шорниковой сберкнижку с крупным вкладом.
— Тебе так и так не отвертеться — кокнули мы Веруню в твоем доме. За бытовую ссору много не дадут, даже если поймают. Зато вернешься — заживешь королевой!..
Высадил Людмилу у дома и уехал. Больше Тарасюк не приезжал, Шорниковой пришлось действовать самой. Таксист довез ее до Центрального моста. Там она и сбросила свой страшный груз, надеясь, что чемодан пойдет ко дну. Но он всплыл...
— Проспав я той клятый чемодан, дрых, як суслик, — сокрушается Тарасюк на допросе. — Выйты б мэни трохи раниш, я б його побачив. Я, а нэ той шоферюга з автобуса. Така шкода — проспав...
Тарасюк прекрасно владеет русским языком, но ему кажется выгоднее разыгрывать из себя темного селянина. Однако, на Сушко его примитивные трюки не действуют.
— Скажите, Тарасюк, это вы велели Шорниковой отыскать ценности в квартире Полубеловой?
— Нэ розумию, гражданка следователька, про що це вы?
— А вот про что! — Сушко высыпает на стол груду золотых монет и драгоценных камней.
Лицо обвиняемого преображается. Он смотрит на золото жадно и не мигая, он ничего, кроме золота, не видит. Внезапно Тарасюк срывается с места и кидается животом на стол, обхватив руками драгоценности.
— Мое! Кровное! Годами нажитое! Дал ей на сохранение, а она, падла, зажилила! Дочке, говорит, на приданое! А вот накося выкуси!..
Я с трудом оттаскиваю Тарасюка, усаживаю на прежнее место.
— Эк вас разобрало, Георгий Андреевич! А если б даже и так?.. Разве Светлана не ваша родная дочь? Она носит отчество Георгиевна...
Тарасюк подергал мочку уха.
— Вера щось такэ балакала, алэ хто ж його знае... Та мэнэ оце якось нэ щекоче: чи ридна, чи двоюридна...
— И вам безразлично, что ваши подельники пытались ее убить?
Сушко в последний раз пытается достучаться до обросшего косматой шерстью сердца Тарасюка. В ответ он лишь равнодушно пожимает плечами...