Больше ничего стоящего в квартире отыскать не удалось.
Вечером, когда мы с Зутисом обсуждаем план поисков Светланы Тулиной, звонит дежурный.
— Слышь, Агеев, тебя тут один морячок добивается. Даю ему трубку.
И сразу же раздается напористый басок:
— Слушайте, вы, где моя Светка?
— Сакулин, давайте без грубостей, — холодно обрываю я его. — Мы пока знаем столько же, сколько вы. Вчера Светлану увезли двое неизвестных. На след похитителей мы пока не напали.
— За что вам только деньги платят? Ладно, раз не можете найти, я сам займусь.
— Сакулин, не делайте глупостей! Не предпринимайте ничего самостоятельно, это опасно.
— Запретить вы мне не можете, буду действовать, как считаю нужным...
И бросил трубку. Я обращаюсь за сочувствием к слышавшему весь этот разговор Зутису:
— Слыхал? Ненормальный какой-то парень, набит по макушку рыцарской романтикой.
— А разве это плохо, Дима? — неожиданно возражает Саша. — Ты смотри, что получается — сколько функций настоящего мужчины передано в наше ведение. Раньше оскорбили тебя, или твою возлюбленную — на дуэль. К барьеру подлеца! А что сейчас? Теперь мужчина еще десять раз примерится, как бы не превысить пределов необходимой обороны, прежде чем пойти грудью на обидчика. Цивилизованные все стали, культурные! Ему в харю плюют, а он утирается и кричит: «Милиция!» Тьфу, противно!
Мне, в общем-то, близки мысли Саши, в душе я полностью с ним согласен, но груз высшего юридического образования тянет меня к грешной земле, не давая воспарить в романтические выси.
— Что ж, ты хочешь, чтоб каждый творил суд по своему разумению?
Зутис безнадежно машет рукой.
— Не знаю, Дима, наверно, то, что я предлагаю — бред собачий и возврат к предкам, но, согласись, в старицу с подлецами расправлялись круче, а главное — быстрее.
— Ты, Саша, забываешь, что на дуэлях погибали не только подлецы, они, кстати, живучие. Из-за твоих красивых обычаев Россия лишилась двух великих поэтов. Лермонтов, в сущности, только начинал — ему было двадцать семь лет.
— Двадцать семь!.. Сейчас в этом возрасте только заканчивают литинститут...
Я чуть-чуть взгрустнул — мне ведь тоже двадцать семь недавно стукнуло. А чего я добился? Из лейтенанта вырос в старшего лейтенанта, из райотдела перешел в горотдел. Прогресс налицо, конечно, кто спорит, а все же грустно отчего-то...
Прочь минор — столько дел впереди. Я хватанул ладонью по столу.
— Хватит, Сашка, трепаться, займемся делом! Сейчас все силы на поиски Тулиной! Скорей всего оба преступления совершила одна шайка!
— Ты, Дима, как всегда, неотразимо логичен...
В Сашкином тоне я уловил скрытую иронию, но промолчал. На некоторое время руководящая роль переместилась к Зутису — он изучал записные книжки Полубеловой, только он сможет с полным основанием наметить первоначальную версию розыска Тулиной.
Зутис открывает свой блокнот.
— В записных книжках убитой я нашел адрес и телефон коллеги Полубеловой — Шорниковой Людмилы Юрьевны. Она была хорошо знакома и с Верой Сергеевной, и с ее дочкой, одно время они со Светланой даже плавали вместе. Вот ее я и предлагаю вызвать первой на беседу. Не может быть, чтобы две молодые женщины в долгие морские переходы не делились самым сокровенным...
— Принято без возражений! — Последнее слово все же остается за мной.
17
Шорникова явилась точно в назначенный час. Я отметил хорошо продуманный туалет: юбку, туго обтягивающую дразнящие полные бедра, глубокое декольте модной блузки. Тонкие от природы губы она сделала с помощью помады пухлыми и сочными, глаза удлинила, брови подвела дугой. Шорникова была красива той вызывающе-манящей красотой, которую так умело наводят на себя некоторые официантки, буфетчицы и барменши и которая неотразимо действует на мужчин определенного пошиба. На них прежде всего и рассчитан этот камуфляж. Весь броский вид Шорниковой не говорит — кричит: «Попробуй, откажись от меня!»
Она прошла к столу, села без приглашения, закурила.
— Вызывали? Прибыла!
Я придвинул к себе листок с данными, подготовленными Сашей Зутисом.
— Людмила Юрьевна, вы ведь хорошо знаете Светлану Тулину, не так ли?
Шорникова вынула сигарету изо рта, положила в пепельницу. Мундштук был окрашен в морковный цвет.
— Да, мы с ней работали вместе, подругами считаемся. Двенадцатого июня списались на берег, вместе ехали из Мазпилса... Приезжаю и слышу — такое горе у Светы. Это же надо — какие жестокие бывают люди. Я как услыхала — так прямо обмерла вся!..
Она порывисто схватила дымящуюся сигарету, жадно и глубоко затянулась.
— Вы, может быть, знали и Полубелову?
Шорникова снова отложила сигарету.
— Знала, а как же! Светлана уже моряковала, а Вера Сергеевна еще только училась на курсах поваров при пароходстве. В каждое прибытие приезжала в Мазпилс дочку встречать. Ну и, конечно, на камбуз наведывалась, ей там все было интересно. Расспрашивала, как пользоваться плитой, жаровнями, как готовить. Я с ней делилась рецептами, рассказывала о калькуляции, раскладке продуктов. Я ведь заочно кончила кулинарный техникум, подготовочка у меня будь-будь...
— Вы в последний рейс ходили вместе с Тулиной?
— Нет, мы уже три месяца на разных судах: я — на «Ангаре», она — на «Енисее». Но в порт суда пришли одновременно, и списались мы в один день.
— Скажите, Людмила Юрьевна, вам Светлана ничего не рассказывала о своих взаимоотношениях с матерью, о личных планах?
Шорникова помолчала, собираясь с мыслями.
— Мать у нее была строгая и властная, держала дочку в кулаке. Я, бывало, даже ругала ее: «Светка, ну, что ты ее так безотказно слушаешься? Ведь не ей с человеком жить — тебе...»
— Имелся в виду конкретный человек?
— Конкретный, вполне. Парамонов — стармех наш бывший. Потом Исаев сватался, Сакулин — всех раскидала. Этот стар, тот — некрасив, у этого — сберкнижки нет. Уж какого прынца датского она для своего сокровища искала — никак в толк не возьму...
Нервно ломая спички, Шорникова закурила вторую сигарету, и я вдруг с пронзительной ясностью увидел тоску тридцатилетней женщины по мужу, детям, своему дому — всему тому, что так легко давалось в руки Светлане Тулиной и чему непонятно по какой причине противилась ее мать.
— Как думаете, Людмила Юрьевна, кто мог убить Полубелову?
Шорникова удрученно склонила голову.
— Откуда ж я знаю? Человек она была веселый, компанейский, зла ни на кого не держала... Такое горе — я прямо вся испереживалась...
Я