— Не до конца.
— Вот мы с тобой поедим и пойдём в порядок твои гектары приводить. Чего над ней теперича сидеть. Слезами горю не поможешь.
— А давай, — кивнула баба Надя.
Она достала миску, кастрюльку и пододвинула ведро с картошкой. Василиса и баба Надя принялись молча чистить картошку, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. В избе стояла тягостная тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи да редкими тяжёлыми вздохами Любы из соседней комнаты.
— А помнишь, как мы с тобой капусту солили? — неожиданно нарушила молчание Василиса, швыряя очистки в ведро. — Весело было.
Баба Надя хмыкнула:
— Весело-то весело… Только потом у меня три дня спина болела. Мы с тобой три бочки насолили тогда, как на роту солдат.
— Зато капуста — пальчики оближешь! — Василиса оживилась. — У тебя квашеной капусты не осталось? Сейчас бы с картошкой навернуть.
— Осталось, и огурцы соленые есть. Расскажи ещё про эту дамочку Захарову, отвлеки бабушку от дурных мыслей, — попросила баба Надя.
Василиса принялась в красках расписывать встречу с Ликой и пересказывать сказки домового.
Тени прошлого
Люба почти всё время спала, а над ней клубился серый туман, и по комнате шныряли какие-то тени. Василиса каждый день забегала к бабе Наде, а то и ночевать у неё оставалась. Пару раз они собирались, советовались с Захаром, с Лешим и со Степаном, но ни к чему так и не пришли. Настёна в это время жила у Лешего, а Верочка обитала у Миши с Машей.
Васька пару раз ныряла в Навь, чтобы посмотреть, где находится Люба, но её там так и не обнаружила. Может, она пряталась хорошо, а может, и находилась где-то в своём или другом мире.
— Навь она такая, многослойная. Я вроде её всю вдоль и поперёк прошла за свои года жизни там, а всё равно многого не видела. Да и там может появляться и исчезать то один уголок, то другой. А иногда что-то раз тряхнёт — и всё местами поменяется: там, где раньше болота с кикиморами были, будет находиться лес висельников, а вместо леса — озёра с русалками, — делилась своими знаниями Василиса.
Ныряла она в Навь в третий раз за неделю. Не как раньше — с разбегу, с плеском, с криком: «Эй, мертвяки, встречайте!» — а тихо, как тень, скользя меж слоями. Здесь всё дышало, пульсировало, менялось у неё на глазах. Гнилые болота перетекали в каменные пустоши, деревья скрипели и ломались, будто невидимый великан ворочался во сне.
— Люба! — крикнула Василиса, но эхо растворилось в густом тумане.
Вдруг — шорох. Не тот, что от ветра или зверья. Знакомый.
— Ты так и будешь шастать по моим следам? — раздался хрипловатый голос прямо за спиной.
Васька резко обернулась.
Люба стояла, прислонившись к сосне, которой тут секунду назад не было. Одетая в лохмотья теней, с лицом, то появляющимся, то исчезающим в дымке.
— Где ты пропадала?! — возмущённо спросила Василиса.
— Там, где ты не искала, — Люба усмехнулась.
Её улыбка растянулась, как трещина в стекле.
— Возвращайся домой, к Верочке, к бабе Наде, к домовым, к Пушку, к нам в конце концов, — стала просить Василиса.
— А зачем?
Люба посмотрела куда-то поверх её головы, и вдруг её глаза стали слишком большими, слишком чёрными.
Она медленно моргнула, и её глаза снова стали обычными — серыми, усталыми, человеческими.
— Ты не видишь? — она провела рукой по воздуху, и пространство перед ними дрогнуло, как поверхность воды. — Слои истончаются. Навь просачивается в Явь. Скоро границы падут.
Василиса по-собачьи поводила носом.
— Ничего не чую, — помотала она головой. — Мне кажется, всё как было, так и есть. Навь всегда была такой непостоянно постоянной.
Люба повернулась и пошла сквозь туман, её фигура то расплывалась, то становилась чётче.
— Иди за мной, — поманила она Василису.
Они шли через постоянно меняющийся пейзаж Нави: тонули по колено в чёрной жиже болот, пробирались сквозь чащу деревьев с лицами на коре, перешагивали через ручьи, в которых вместо воды струилась густая темнота.
Внезапно Люба остановилась перед каменной аркой, поросшей мхом. Сквозь неё виднелся город. Но не такой, что был в Яви.
— Откуда это? — удивлённо спросила Василиса. — Не было тут ничего такого никогда.
— Тебя просто в эту сторону не пускали, — хмыкнула Люба.
Улицы были пустынны, дома покосились, как пьяные, а в небе, вместо солнца, висело чёрное пятно, поглощающее свет.
— Идём, что покажу, — позвала она Ваську.
— Что-то мне сюда совсем не хочется, — попятилась спиной Василиса. — Кто тут живёт?
Люба повернулась к ней, и в её глазах снова заплясали тени.
— Те, кого мы сами сюда загнали. Обиженные. Забытые. Мёртвые, которым не нашлось места.
— Я никого сюда не загоняла, — продолжила пятиться Василиса.
Люба резко шагнула вперёд, и её пальцы впились в Васькино запястье ледяной хваткой.
— Ты думаешь, это важно? — хмыкнула Люба. — Они помнят всех. Весь род. Всех, кто когда-либо причастен.
Из переулка между кривых домов донёсся скрип — будто кто-то волочил по камню тяжёлую цепь. Василиса инстинктивно дёрнулась в сторону.
Каменная арка перед ними вдруг вздохнула. Из её пролёта повалил густой туман, и в нём зашевелились силуэты.
Первой вышла девочка в рваном платьице. Её волосы были покрыты инеем, а глаза — молочно-белые, без зрачков.
— Помнишь? — тихо спросила Люба. — Её никто не приютил, и она замёрзла посреди деревни.
— Не было при мне такого, — нахмурилась Василиса, пытаясь вырвать руку из её цепких пальцев. — Мы сроду никого не забижали.
За девочкой возник высокий мужчина с верёвкой на шее. Его лицо было синим, язык вывалился изо рта.
— А его?
— Не… не знаю, — просипела Васька.
— Потому что это твой прадед его повесил, — Люба сжала её руку ещё сильнее. — За кражу хлеба.
Тени сходили всё гуще. Женщина с перерезанным горлом. Ребёнок с проломленным