Не видел он, как рушится темная громада Замка Черной Скалы, — и как слабеет, исчезая без следа, злая воля, что держала в повиновении армию демонов. Не видел он, как обращают их в бегство двадцать восемь тысяч небесных солдат.
Как ликует, празднует победу Небесное Царство.
Не видел он, как развеивается сила Короля Демонов и Бога Войны, что самой Судьбой обречены были однажды сойтись, сразиться — и вместе раствориться в алой реке перерождений. Не видел он, как звездами с Небес падают бессильные тела.
Не видел он, как уподобившись разбитому зеркалу, расступаются воды озера Чунь Ду.
Глава 3. Бабочке снится, что она принцесса
Аосянь лишь обрывками помнила то, что произошло, после того как Чанмин активировал формацию.
Сквозь затопивший весь сад нестерпимо яркий лазурный свет, плавно светлеющий до молочно-белого, Бог Войны не могла видеть практически ничего. Кое-как разглядела она темный силуэт Короля Демонов, бросающегося к ней, — но слишком поздно.
Древнее заклятье было не остановить.
Сковывающая тело, выкручивающая крылья нестерпимая боль переходит в ощущение падения. Мелькнула до странного уверенная мысль, что как-то так и должна ощущаться смерть. Как падение в бесконечную бездну Подземного Царства.
Сколько она падала? Она не помнила. Может быть, секунды, а может быть, годы и даже тысячелетия. Само падение никак не отложилось в её памяти. Вот исчез под её ногами Замок Черной Скалы, — а вот заканчивается падение страшным ударом об прозрачную гладь. Казалось в тот момент Фее-Бабочке, что всем своим весом обрушилась она на поверхность стекла, разбитую её телом.
Следующее воспоминание. Накрывает её невыносимая тяжесть, и понимает она, что не было стеклом то, что она разбила. Смыкается над головою поверхность воды, и пронизывающий холод сковывает все тело. Она пытается бороться, но сил нет у неё на это.
Невозможно вздохнуть. Слабому смертному телу необходим воздух, — но нет его вокруг. Лишь ледяная вода проникает в легкие, обжигая их изнутри. Чувство удушья сменяется паникой; ощущение неизбежности смерти заставляет биться в агонии, — хоть, казалось бы, и успела уже Бог Войны с ней примириться столетие как.
Выпали из памяти бессчетные мгновения борьбы с наступающей смертью, — и следующим воспоминанием стали неожиданно обхватившие её мужские руки. Кажется, в неосознанности Аосянь успела ударить рукой своего спасителя, — но зыбким было воспоминание, и поручиться за то она не могла.
Следующее воспоминание. Она уже на берегу, на подстилке из тростника. Лежит на боку, выкашливая воду. Все её тело колотит мелкая дрожь; без духовных сил она слишком слаба, и холод пробирает её до костей. Живительный воздух пьянит, но не спасает: сознание плывет и ускользает, а тело бьется в предсмертной агонии.
Сколько-то времени пропадает из памяти.
Закрывает солнечный свет могучая фигура мужчины. Аосянь видит лишь тень, склонившуюся над ней, — но чувствует, как эта тень решительно переворачивает её на спину. Скорее неосознанно пытается она сопротивляться, но продрогшее в ледяной воде, её тело слишком слабо.
Сквозь холод и слабость чувствует она, как горячая ладонь касается обнаженной груди. Мелькает сквозь агонию смерти неуместно-четкая мысль о том, насколько это неправильно, непристойно и недопустимо. Но сил возразить что-либо уже не хватает.
А затем боль вдруг уходит. Чужая духовная сила вливается в её тело через чужую ладонь, согревая изнутри, как горячий чай. Постепенно утихает дрожь. На берегу реки становится уютно, как перед камином, а некрашенное полотно укрывает её, подобно пуховому одеялу.
Слабость не уходит. Наоборот, на контрасте с согревающим теплом чужой духовной силы она как будто становится лишь сильнее. Аосянь пытается бороться с ней. Пытается поднять глаза и посмотреть на своего спасителя, произнести слова благодарности.
Но мир перед глазами расплывается, и голова становится все тяжелее.
Пока Бог Войны не проваливается в настоящий целительный сон.
Пожалуй, что лишь Истинные Боги могли помнить во всех подробностях свои прошлые жизни. Смертные — те вовсе были ограничены в этом редкими, почти уникальными в жизни мгновениями озарений. Даже заклинатели Бессмертных сект, хоть и были крайне заинтересованы в этом вопросе, полагались в нем на сторонние инструменты вроде гаданий, позволявших получить хотя бы туманную информацию от души.
Демоны и небожители находились в этом плане где-то посередине. Не могли они, как Истинные Боги, иметь свободный доступ к памяти прошлых воплощений. Но в отличие от смертных, они всегда четко сознавали, когда знания к ним приходили оттуда.
Как правило, происходило это во снах. Некоторые, в основном среди небесного Клана Светил и демонического Клана Змеи, изучали искусства подключения к памяти души во время медитации, — но оно было редким и не особенно ценимым.
В основном душа сама решала, что хочет показать им.
И вот, когда периодические потери сознания Аосянь сменились спокойным сном, она сразу же почувствовала, что это не просто сон, но воспоминание. В этом сне она была смертной.
Во сне она стояла посреди дворца в ряду из двух десятков других дам. Во сне дворец подавлял её своей роскошью, а наряды девушек поражали блеском, — хотя та частичка её сознания, что помнила, что это сон, сравнивала их с дворцами и одеяниями Небесного Царства, — и не в пользу Царства Земного.
Все собравшиеся дамы были молоды и красивы. Но почему-то точно знала Аосянь, что среди них она красивее всех. Красивее, изящнее, образованнее, искуснее в музыке и каллиграфии, — откуда-то она знала, что уже наглядно продемонстрировала это.
Что не первый день они соревнуются за первенство.
— Сейчас второй принц вынесет свое решение! — провозгласил невысокий, напоминающий хорька человек в форменном халате.
Судя по слишком высокому для мужчины голосу, когда-то он пережил тяжелое и унизительное увечье, последствия которого не пройдут никогда. Причем обрывки памяти прежней жизни подсказывали, что увечье это было нанесено намеренно теми, кому он служил. Зачем? Аосянь не могла этого понять.
Какой смысл калечить собственного слугу?
Между тем, вперед вышел мужчина, и Аосянь почувствовала, как сердце её-прежней затрепетало от волнения. Она-нынешняя отдала ему должное, но не более того. Красив он был, да. Немного он напоминал Чанмина. Утонченный и изящный, но черты его лица были не острыми, а скорее мягкими, из-за чего он производил впечатление человека уступчивого. Великолепное даже по меркам небожителей сине-бело-золотое одеяние выдавало человека, облеченного властью, но ни в движениях, ни во