– Так надо, – заверила его жена. – Тебе же сказали – чтоб не заплутать! – и тихонько рассмеялась.
Глава 12. Рыбалка
– Ты знаешь, – Рон поставил кофеварку на конфорку и зажег газ, – когда снятся сны, они часто заполнены чередой образов, где места и персонажи как-то неуловимо перетекают друг в друга. И ты чувствуешь, что перед тобой кто-то, кого ты знаешь, но выглядит он не как в жизни и на протяжении сна меняет вид и форму.
Шарима кивнула.
– Но во сне все равно постоянно сохраняется смутное ощущение, что ты знаешь, о чем речь. И только пытаясь анализировать сон, полностью проснувшись, теряешь эту нить. Вот так я себя сейчас чувствую, – завершил он, снова поворачиваясь к кофеварке.
– Для меня все это было на удивление реально. Мой сон был наяву… – спустя несколько дней они, наконец, решились поговорить об этом. Шарима вернулась к приготовлению гренок, – Но, несмотря на это, я как раз и не вижу этой самой нити, которая была тебе видна в какой-то момент. Так?
Рон неопределенно покачал головой из стороны в сторону и поправил очки:
– Не знаю… Как будто бы мне было понятно что-то в какой-то момент. Может быть, это было ложно. Одурманенность этого состояния, некий сон, но не мой, а чей-то еще… В какие-то моменты я видел очень яркие, очень живые образы, и мне казалось, что эти видения несут какой-то смысл лично для меня. Обещают ответ на мои вопросы… – кофеварка забулькала, и Рон быстро выключил газ. – Будешь?
Шарима снова кивнула, и Рон разлил черный напиток по кружкам.
– И вот что меня не отпускает, – он пододвинул Шариме кружку и достал из холодильника молоко. – Я сейчас до конца даже не могу сформулировать эти вопросы, а тогда знал их и даже понимал, где кроется ответ. Но вопросы есть во мне. Это миражом не было.
– У всех нас есть вопросы к жизни, которые мы до самой смерти пытаемся разгадать, мне так кажется, – Шарима сняла гренки со сковороды на тарелку и занялась своим кофе, добавляя сахар и разбавляя молоком. Рон уже пил свой. – Как прожить эту жизнь, зачем происходит то или иное?.. Как правильно жить – например, для меня. Я до сих пор не знаю полного ответа и ищу его.
– Как правильно жить? – Рон сверкнул в ее сторону круглыми линзами очков, приподнимая над ними рыжие ободки бровей. – А есть какие-то правила? Ну кроме естественных соображений морали и законов каждой конкретной страны.
– Нет, Рон, – рассмеялась Шарима, – я точно не о законах сейчас говорю. Если только о законах жизни. Ну как это – в самом простом варианте: раньше женщины растили детей и заботились о доме, ходили в церковь там и подобные вещи. Теперь они могут выбрать и карьеру, и совмещать – хотя это непросто. Люди могут быть религиозными или нет. Появилось больше выбора – и это прекрасно. Но вместе с этим появилось и больше вопросов для каждого отдельного человека. Мы не шестеренки машины общества, не первобытные племена, выживание группы которых зависело от сплоченности индивидуумов. Когда вообще появляется индивидуальность личности? Или она была с самого начала? Например, в науке нет единого мнения об этом. Борьба с закоренелым окаменелым строем – это попытка увидеть новое, развернуть мир шире, но в то же время есть страх потерять что-то важное, что все-таки было там. И всю жизнь ты, ну то есть, я, например, задаюсь такими вопросами. Есть женщины, которые намеренно не заводят детей, а есть которые не могут. Тогда есть ли тут какое-то «как правильно»? Есть женщины, которые не выходят замуж, а есть – которые несчастливы в браке. И каждой кажется, что у них неправильно, что они где-то совершили ошибку… А вот у меня кто-то осмелился попытаться украсть моего любимого мужа! – тут прорезалась явственная нота гнева, а Рон не смог сдержать улыбки, видя перед собой такую родную и знакомую Шариму сейчас. – Но почему это случилось? – она выразительно посмотрела на мужа. – Я не перестаю задаваться этим вопросом. У нее было что-то, что не смогла дать тебе я? Вот эти ответы, о которых ты говоришь?
Рон замер с кружкой в руке. Он и не подозревал, что его размышления могут быть так повернуты, и опешил, не зная как отвечать. А она ждала от него ответа.
Это были вещи, лежавшие для него в совершенно разных плоскостях, даже измерениях, и Рон не понимал, как в голове Шаримы вечно получалось свести все в кучу и причудливо перемешать, когда в его мире эти вещи не пересекались. Любовь к жене и какие-то его внутренние невысказанные жизненные вопросы – разве это могло быть вещами одного порядка, которые можно было сравнивать, к которым можно было… ревновать?
– Да Шарима, в том, что я сейчас говорил, вообще не было женщины, – попытался сформулировать, но взгляд жены говорил, что пока не очень доходчиво у него это получилось. – Я хотел понять, что я вообще могу сделать в этом мире. Еще с детства, когда мы с бабушкой Матильдой сидели у нее дома, – он улыбнулся, вспоминая ее, и старую деревянную мебель, камин, плетеные коврики… – листали альбомы живописцев, архитекторов… Во всем была эта величественная красота… – он подбирал слова, смотря мечтательно в стену камбуза.
– Бессмертие, – вдруг дополнила его Шарима.
Рон перевел на нее непонимающий взгляд.
– Великие работы мастеров, сделавшие своих создателей бессмертными, – пояснила она.
Да, он был амбициозен, он не отрицал этого. Но ведь он хотел создать для людей дома, которые будут интегрированы в среду, не разрушать природы вокруг и внутри. Разве за этим стояло банальное человеческое желание бессмертия? Нет. Ему было интересно делать то, что он делает. Но рано или поздно он умрет, как и все. Умерла бабушка Матильда, умер их черный грузинский кот. Умирало все, что жило. Он не пытался в своей работе бороться с этим. Это же глупо…
И тем не менее, как тогда можно было объяснить случившееся? Что зацепило его в тех историях, видениях, навеянных книгой, и почему эта женщина пыталась соблазнить его именно предложением вечной жизни? Да и кем же она была в действительности – продавщицей книжного магазина, аккадской богиней или коллективным помутнением ума?
Кофе медленно остывал в зажатой Роном чашке, но запах его сейчас не манил. Шарима рассматривала мужа, который замолчал вдруг и как-то неопределенно сводил и разводил брови, будто шевеление извилин под лобной костью подпихивало их. Она никогда не лелеяла желаний вечной жизни. Конечно, неугасание молодых черт – это было заманчиво, наверное, для любой женщины. Про восточных женщин часто говорили, что они чрезвычайно хороши в молодости, но быстро теряют цветение. Шарима отмахивалась от этих глупостей, но старалась следить за собой. Но вот вечная жизнь… Что могло быть в этом привлекательного? Разве это не ужасно, видеть, как умирают все, кого ты знал? Вот что было пугающего в старости. В их семье было много долгожителей, и Шарима знала людей, которые проживали такую жизнь до самого последнего дня, и таких, которые уже ждали смерти, а она как молоденькая девушка задерживалась на свидании. Не искала Шарима вечности ни в своей работе, хоть и любила ее, ни в маленьком увлечении садоводством. Все ее каждодневные дела были бренны, но она любила их. С радостью стряпала для мужа, с удовольствием рыхлила землю в горшках с помидорами, погружалась в миры слов и их смыслов. Каждый день был суетлив, богат на радости и возмущения, которые она не смущалась высказывать. И каждый день умирал с приходом ночи. Она не жалела о нем…
Возможно, именно поэтому к чарам странного духа, явившегося к ним из глубины мифа и веков, Шарима оказалась резистентна. Вся ее жизнь происходила слишком «сейчас», чтобы прошлое смогло так сильно зацепить ее предложением неизменного будущего.
– Греночки? – улыбнулась Шарима мужу, устав от повисшей паузы, и протянула ему тарелку.
Рон машинально взял гренку, приготовленную по французскому рецепту, надкусил, запил кофе и улыбнулся. Это знакомое с детства приятное сочетание жареного хлеба и ароматного напитка, приятное и уютное, как каменный коттедж бабушки Матильды на холодном побережье английского пролива, вернуло его в мир ощущений.