– Да вот, оказывается, я забыла ее в кафе.
– Ничего страшного, мы сейчас Вам что-нибудь подыщем, – и зеленщик принялся рыться в глубине своей палатки. – Мне что-то сегодня приносили в корзине, только она не очень чистая. Я Вам на дно что-нибудь постелю, – и он вытащил большую корзину с крепкой ручкой, значительно превосходящую ту, с которой Шарима сегодня вышла из дома.
Корзина быстро заполнилась, и пока пан Забагнемович укладывал покупки, Шарима еще раз набрала мужа, в надежде, что он сможет встретить ее. Но на том конце все так же было безответно.
– Донесете? – зеленщик поднял корзину, взвешивая в руках.
– Постараюсь.
Корзина перевешивала ее немного на один бок, хотя была вполне по силам, и Шарима торопливо семенила в сторону реки, искренне надеясь увидеть мужа на лодке, просто погруженного с головой в работу.
Палуба поблескивала лужами и слегка покачивалась в такт дыханию реки, плотно прикрепленная канатами к берегу. Перевалив тяжелую корзину через фальшборт, Шарима ступила на слегка покатую поверхность. Стола на носу лодки не было, значит, Рон даже не выходил сегодня работать, впрочем, в такую погоду разумнее было засесть в каюте. Одно лишь ротанговое кресло так и мокло одиноко на носу. Решив его убрать, Шарима прошла вдоль рубки, все еще волоча за собой тяжелую корзину с овощами. Она не ожидала увидеть там Рона, еще с берега заметив пустующее кресло. Однако вместо него обнаружила совсем иного гостя. Прямо на подлокотнике кресла сидела одна из тех ворон и нагло пялилась на Шариму темным блестящим глазом.
Замерев у парника, Шарима очень медленно опустила корзину на палубу. «Ну дрянь, и ты туда же! – она буравила прислужницу недавней визитерши пристальным взглядом, запуская руку в корзину и на ощупь подбирая, чем бы запустить пометче в пернатую нарушительницу границ, – сейчас ты у меня получишь…» Оглушительная ярость захлестнула ее. И если бы она попыталась припомнить, испытывала ли подобное раньше, то вряд ли смогла бы, и уж точно не по отношению к животным. Но сейчас в гостье Шарима видела не птицу, а продолжение той, что пыталась отнять у нее мужа. Вдруг вместо крепкой головки редиски ладонь Шаримы наткнулась на уплощенную потертую деревянную рукоять. Неспешно вываливая овощи на палубу, Шарима потянула находку со дна, с удивлением созерцая обнажающийся полумесяц серпа. Но в этот момент она не стала занимать себя мыслями, а просто резко шагнула широким выпадом вперед, с силой замахиваясь. Изогнутое лезвие свистнуло над ней, и птица резко взвилась в воздух! Через оружие Шарима почувствовала прикосновение, как лезвие прошло через что-то легкое, и на палубу пали несколько перерезанных темных маховых перьев. В неровном полете с долгим пронзительным карканьем птица скрылась в ивах.
Ошеломленная, все еще с серпом в руке, Шарима смотрела на перья. Раньше она никогда бы не позволила себе покуситься на жизнь животного, вот так холоднокровно и без колебаний к тому же. Ее прошиб озноб, и серп с легким лязгом упал на палубу. Шарима опустилась следом прямо на мокрые доски. Она даже не могла смотреть, как бабушка отрубала головы курицам в деревне, не то что сама пойти на подобное. Даже есть мясо во взрослом возрасте она почти перестала. На нее накатила волна жара, сменяющаяся пронзительным холодом и снова жаром. Подобное, но не с такой интенсивностью, она иногда испытывала в первый день женского цикла. Дрожащей холодной ладонью Шарима провела по лбу, и он показался ей раскаленным. Во рту пересохло, будто там за весь день не было ни капли влаги, а язык стал горячим и тяжелым. С трудом нащупывая руками палубу, Шарима попыталась встать. Сама не понимая зачем, она тщательно собрала все, что осталось от вороны, до последнего перышка, и не чувствуя ног прошла на камбуз, где уложила перья в металлическую миску и подожгла.
Потом Шарима вернулась на палубу и вывалила пепел в реку, речной водой же омыв миску. Темное пятнышко унесло и размыло завихреньем воды, окончательно очищая это место от присутствия вороны.
Опершись ладонями о фальшборт, Шарима смотрела на сизые с зеленым отражением ив потоки воды, уходящие навсегда. Уносящиеся в море и растворяющиеся в нем, полностью теряя то, чем они были до этого – речной водой.
Она обернулась. На палубе, словно из рога изобилия, лежала груда овощей, вываленных из корзины, и поблескивал холодно и отстраненно полумесяц серпа.
– Рон, – прокричала Шарима и ссыпалась вниз в каюту. Конечно же, его там не было.
***
В какой-то момент перед глазами встал вдруг образ бабушки Матильды. В серой вязаной кофте она сидела на крыльце каменного коттеджика, как любила делать в солнечные дни, и как будто бы с легким осуждением глядела на него, словно в те годы, когда он был мальчишкой и порой позволял себе заявиться домой в грязных по щиколотку ботинках и вымоченных в морской воде штанах. Образ был нечеткий, но ощущения говорили ему ясно, как это часто бывает во сне. На прогретых камнях лежали помятые листки бумаги с его детскими рисунками – дом-дерево, внутри которого вдоль винтовой лестницы располагаются комнаты с окнами-дуплами, ветряная мельница наподобие голландской, но от нее энергией питается вся маленькая ферма и домик с камышовой крышей… Его детские сказочные идеи, которые он так мечтал воплотить в жизнь, когда вырастет. И Матильда верила в него. Если человек предназначен чему-то и исправно трудится, говорила бабушка, то он всегда добьется своего. Искусство, вера и труд – таковы были три столпа ее жизни, три слона, поддерживающие ее планету – маленький каменный коттеджик недалеко от песчаного пляжа и холодных вод пролива. Цветы в горшках, собственноручно связанные салфетки, вышивка на каждой наволочке… Отчего именно сейчас он так отчетливо вспомнил все это?
Рука резко отдернулась, и с неприятным кашляющим карканьем птица сомкнула крылья, взволнованно перебирая когтистыми сморщенными лапами по руке хозяйки. Теперь и ее образ мутнел и терялся в темноте пещеры.
Но все еще отдаленным эхом в его голове звучал этот голос, зовущий, приказывающий, обещающий. Он говорил, сколь многое дано тем, кто воспользовался ее покровительством. О том, о чем мечтало любое живое существо, за что цеплялось оно в последний миг, последний вздох, оградить от того, чего боялось любое живое существо, сжимаясь в холодный дрожащий комок ужаса, самого страшного ужаса… Небытия.
Да, она обещала ему бессмертие.
Ведь и она сама была бессмертна. И все, кто последует за ней – обретут его.
Рон почувствовал, как ему тяжело дышать, как каждые вдох и выдох проталкиваются через легкие с тяжелым мучительным усилием, словно вмерзая в каждую альвеолу. Снова смутной вуалью и теплым прикосновением всплыл образ Матильды и ее прямой укоряющий взгляд. Уже много лет прошло с тех пор, как она умерла, а он все еще помнил ее так же живо, как будто только недавно был мальчишкой, гостившим у нее часть лета. Матильда не боялась умирать. Он это знал, потому как однажды, к своему удивлению и ошеломлению, осознав впервые смертность живых существ, спросил ее об этом. «Рано или поздно это случится с каждым, – сказала ему тогда бабушка, – всего один раз, но непременно. Не умирает только то, что не живет».
Рон сомкнул глаза и шумно долго выдохнул. А когда раскрыл их, то увидел, что стоит перед закрытой деревянной дверью книжного магазина.
***
«Боже, но почему он не включает звук!» – Шарима отшвырнула телефон на одеяло и сама повалилась на кровать, пряча за гневом страх. Злиться всегда проще, полагала она, чем сжиматься от ужаса. Страх парализует, и если гнев – тоже не слишком продуктивное чувство, он, по крайней мере, не лишает сил, а иногда даже прибавляет их.