Шарима вздрогнула от этих слов, и сон постепенно начал терять ясность. Растаяло освещаемое лунным бликом лицо поляка, растаяла рука и протянутая к ней удочка… Шарима перевернулась и, почувствовав тепло мужа, уснула.
Глава 7. Жители поймы
Пропитанная ночным телом простыня нехотя отпустила его. Шарима потерла пальцами глаза. Утро еще не вошло полностью в двери суток, и только топталось на пороге, слегка подкрашивая воду и небо, разбавляя бедность ночной палитры. Рон спал мирно, вытянувшись во всю длину кровати, которой вот-вот хватало от его рыжей макушки до кончиков больших пальцев широких и длинных ступней. Край одеяла, свесившись, открывал его бледную спину с редкими бронзовыми завитками. Лучи еще не вполне проклюнувшегося солнца стекали пылинками из окна, выхватывая пружинки волос на теле мужа Шаримы. Она коснулась их поверхности пальцами, ведя ладонь над телом спящего. И тогда в ее еще не потерявшемся в бодрствовании сознании всплыл обрывок сна. Она отдернула руку. Глупые суеверия!
Выбравшись из-под одеяла, тихонько засеменила в ванную. Усиленно драя палубу рта, она вглядывалась в отражение в маленьком зеркале над раковиной. Это же надо присниться такому! И сплюнула. В тусклом свете лампы экономная струйка воды унесла пасту в трубу.
Шарима вгляделась в отражение. Темные глаза смотрели на нее из зеркальной поверхности. «Поставлю-ка кофе, пожалуй».
Поднявшись на палубу, она вдохнула утренний воздух, прохладным потоком колыхнувшийся в ее ноздрях. Мир еще сонный, ночь отступила: безвременье. Шарима опустилась на борт. Ковыряя пальцами босых ступней палубу, а ладонями обернув грань фальшборта, она сидела неподвижно на покачивающейся лодке. Кофе она так и не сварила. Быстро одевшись, Шарима поспешила перебраться на берег и зашагала вверх по реке.
Трава холодила ее голые щиколотки под краем юбки и облизывала росой стопы в сандалиях. Постепенно утро разгоралось, один птичий щебет сменялся другим, пробравшиеся через ивовые кроны лучи играли в чехарду на поверхности реки. И вот деревья потеснились в сторону, а поляна расширилась в поле, и стало видно далеко вперед, где на зеленом одеяле вдалеке примостились фермерские домики. Дорога шла в огиб полей, а Шарима пробиралась от самой реки по тропинкам. Здесь, на незащищенном деревьями пространстве в утреннем солнце чувствовалось преддверие дневной жары. За невысоким забором одного из участков носились друг за дружкой два белобрысых ребенка. Девочка с расплетающейся косичкой пыталась догнать своего младшего брата, который ловко обогнул высокое ведро и скрылся за загоном со свиньями. Животные из-за деревянной ограды довольно меланхолично наблюдали происходящее. Из дома во двор вышла женщина и закричала на незнакомом Шариме языке, судя по интонации, призывая детей к порядку. Девочка вынырнула из-за загона и принялась что-то громко вещать с немного ноющими нотками в голосе. Мать ухватила ее за руку и стала приводить в порядок расплетшуюся косу, не обращая внимания на продолжение словесного потока, в котором ее дочь явно сетовала на брата. Мальчишка высунулся из-за перегородки и, указав на Шариму, все так и стоявшую у забора, что-то прокричал. Две светловолосые головы тут же обернулись на нее с порога дома. Воспользовавшись замешательством матери, девочка высвободилась и тут же снова рванула к брату.
– Гутен таг, – женщина была крепкая, невысокая, в удобной домашней одежде. Она поднялась с порога и пересекла двор. – Вы искать что-нибудь?
Шарима замешкалась. Теперь понимая, как странно все это выглядело, она переминалась с ноги на ногу, уже подумывая сказать, что просто гуляет, когда дверь сарайчика у дома отворилась, и оттуда вначале показалась знакомая тележка, а за ней и ее владелец. Он вытолкнул свой груз в дверь и, вытерев лоб рукавом рубашки, уже хотел что-то сказать супруге, но вместо этого воскликнул весело:
– А! Это Вы, пани! – опустил тележку и зашагал через двор. Дети позабыли о своем споре и вместе с интересом таращились, повиснув на перекладинах загона. – Лена, – и он обратился к жене на родном языке. На что та сразу заулыбалась Шариме:
– Проходите, проходите, прошим! – и замахала рукой в сторону ворот.
В доме, куда сразу же пригласили Шариму, было очень чисто, и она поспешила разуться, проходя по плетеным коврикам босиком.
– Гуляете, да? – поинтересовался пан Забагнемович.
– Да, – Шарима кивнула, сама не понимая, как вдруг оказалась внутри фермерского дома в окружении всей семьи.
– Позавтракаете с женой и детьми? А мне надо идти лавку открывать. Войцех, мой старший, подберет меня на съезде.
Потом он достал из ящика небольшой нож и ушел.
– Сыр принесет, – сказала, спотыкаясь на немецких словах, пани Забагнемович. И поспешила усадить Шариму за стол.
Все еще смущаясь, Шарима опустилась на край деревянного крепкого стула.
Вскоре в сопровождении прыгающих, словно вокруг рождественского дерева, детей появился отец семейства с тяжелой плоской сырной головой в руках. Водрузив песочно-желтое колесо на вздрогнувший под ним стол, пан Забагнемович сменил нож и крепким точным движением палача рассек сырную голову на два полулуния.
– Понюхайте! Сами делаем!
Опершись на стол, Шарима вытянула шею, приблизившись носом к только что взрезанной поверхности.
– Я не видела его у вас в лавке.
Отрезав тонкий кусочек все тем же тесаком, владелец овощной лавки протянул его Шариме:
– Да. Этот я почти не продаю.
Жена почему-то улыбнулась. Шарима с удовольствием жевала сыр. На голодный желудок он показался ей чрезвычайно вкусным.
– Ну завтракайте! – пан Забагнемович поцеловал жену, потрепал ладонями головы детей – сына – левой, а дочь – правой.
– Молоко будет пани? – спросила супруга уже ушедшего зеленщика, и тут же шикнула на вновь разбушевавшихся отпрысков, махнув на них деревянной поварешкой, которую потом опустила в большую кастрюлю с кашей.
Такой каши Шарима не пробовала раньше, ее вкус был немного странен, и по цвету она напоминала кус-кус, но была единой теплой, приятно согревающей все тело массой. «Просо» – сказала хозяйка, не зная немецкого имени, но Шарима поняла это слово, хотя у нее дома пшенной каши не готовили.
Под строгим взглядом матери дети не баловались, но стоило ей отвернуться, как тут же начинали то пихать друг друга, то щипать, присутствие гостьи за столом их совершенно не смущало.
– Якуб, Юли! – прикрикнула мать, и воинствующие дитяти уткнулись в тарелки.
– Два года различия, – пояснила их мать, подбирая слова.
– Два года и два месяца! – на отличном немецком провозгласила Юлия.
Шарима кивнула и переглянулась с девочкой. Та очень серьезно посмотрела на нее вдруг. Эти два лишних месяца были для Юлии явно существенными.
– Я – старшая, – пояснила она Шариме на языке их новой родины, – а Якуб меня не слушается!
– Потому что ты глупая! – и мальчик показал сестре язык.
Оба тут же получили одергивание от мамы. Шарима слов не поняла, но смысл легко читался по интонации.
Говорили мало, объединяющей составляющей была пища, преодолевающая языковой барьер. Толстой белой струей налила хозяйка молоко в широкую кружку. Шарима давно не пила такого свежего.
– Пейте, пейте, – закивала пани, – это тоже наша корова принесла.
– У нас две! – тут же поддержала дочь, выхватывая инициативу в связи с языковой привилегией: – Но одна – молодая совсем. Хотите посмотреть?
И не успела Шарима согласиться, как двое белобрысых спорщиков уже были на ногах, стараясь опередить один другого, показывая путь к хлеву.
В течение получаса Шариме была проведена подробная экскурсия по основным владениям, и она следовала за детьми, старательно обходя ресурсы для удобрения, оставленные домашним скотом. Ей было разрешено посмотреть свиней, погладить коров и даже подержать в руках желтого пушистого цыпленка, ловко выловленного Юлией из такой же желтой пушистой стайки. За всем этим Шарима совершенно позабыла приведший ее сюда сон, и только когда перед ее уходом пани Забагнемович подняла оставленный мужем нож и отсекла часть сырной головы, Шарима вдруг вспомнила, как вообще попала сюда, и о том, что Рон уже, вероятно, проснулся и удивлен ее отсутствием.