Я едва заметно, но очень чётко покачал головой, глядя прямо на него: «Сиди, дурак. Тебя ещё не хватало».
Он замер на полпути, его лицо исказилось в гримасе недоумения и протеста. Он что-то беззвучно прошептал губами, и я не разобрал всего, но последнее слово прочитал совершенно отчётливо: «…братан». Он тяжело опустился обратно на скамью, не сводя с меня взгляда, полного обречённой солидарности.
Мы вышли в прохладный, пустой коридор. Девушки моментально восстановили свой боевой порядок: Жанна — по центру, Вика — справа от меня, Лена — слева. Три взгляда, полных холодного презрения, упились в меня.
— Что? — спросил я, разводя руками, моё терпение начало лопаться.
— Это ты меня спрашиваешь? — ледяным тоном произнесла Жанна.
— Нет, Вику, блин! — я с сарказмом бросил взгляд на ее подругу.
— Меня не впутывай, красавчик, — сухо, без тени обычной игривости, парировала Вика.
— Всё же побежал к Катеньке, да? — Жанна сделала шаг вперёд, её глаза сузились. — Сделал вид, что уснул, а сам к наивной дурочке побежал? Так ещё и напоил⁈
— Никого я не поил, — сквозь зубы процедил я, чувствуя, как по спине бежит раздражение.
— Зубы нам не заговаривай! — встряла Лена, её голос был резким и язвительным. — Мы все прекрасно слышали!
— Тебе самому не стыдно⁈ — прошипела Жанна, и в её голосе впервые прорвалась настоящая, жгучая обида. — Девочка влюблена в тебя по уши, а ты взял её и изнасиловал!
В воздухе повисло тяжёлое, мерзостное слово. От него стало физически тошно.
— Так… — я с трудом сдержался, чтобы не взорваться. — Пошлите, найдём Катю, и она сама всё скажет, что имела в виду другое!
— А вот пойдём и спросим, — с смертельной улыбкой согласилась Жанна. Она обвела взглядом коридор и её взгляд упал на что-то у меня за спиной. Её выражение лица смягчилось до сладкой, ядовитой заботливости. — Хотя что ходить? Она вон подглядывает. Катюш! Подруга! Иди сюда! Да не бойся ты, идём скорее!
Я медленно обернулся. Из-за угла, буквально вжавшись в стену, действительно стояла Катя. Её глаза были красными и опухшими от слёз, а всё тело выражало желание провалиться сквозь землю. Она виновато, мелкими шажками, приблизилась к нам.
Лена и Вика тут же набросились на неё с объятиями и утешительными причитаниями.
— Всё хорошо, мы с тобой…
— Ничего не бойся, мы во всём разберёмся…
И это сработало как спусковой крючок. Катя, получив такое внезапное и бурное сочувствие, мигом разревелась в полную силу, уткнувшись лицом в плечо Лены. Её рыдания эхом разносились по пустому коридору, красноречивее любых слов рисуя в воображении всех присутствующих картину ужасного преступления.
Я просто стоял и смотрел на эту сюрреалистичную сцену, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а ярлык «монстра» уже отливается из чугуна и готовится повиснуть на моей шеи.
Воздух в коридоре стал густым и тяжёлым, как сироп. Катины рыдания, подхлёстываемые шепотами Лены и Вики, эхом отдавались от каменных стен. А я стоял посередине этого спектакля, чувствуя, как меня медленно, но верно закатывают в бетон несправедливого обвинения.
— Какая же ты сволочь, — прошипела Жанна. Её шёпот был острее и больнее любого крика. В её глазах плескалась не просто злость — разочарование, обида и какое-то странное торжество.
— Кать, — я попытался обратиться через плечо к дрожащему комочку, который был моей главной обвинительницей и единственной надеждой на оправдание. — Скажи им. Объясни всё, как было.
Но я уже знал, что будет. Я видел её распахнутые, полные слёз глаза, её дрожащие губы. Она была словно в трансе, в ловушке собственного стыда и навязанной ей роли жертвы.
— Я… я… я просто хотела… — её голос сорвался на прерывистый, истеричный шёпот. — Он… а… он… он такой красивый… настырный…
Это было всё. Этой бессвязной, детской фразы оказалось достаточно. Жанна метнула на меня взгляд, полный яростного «я же говорила!».
— Мы сейчас к Вейн, — холодно и бесповоротно заявила Жанна. Её тон не допускал возражений. — И тебя отчислят.
— За что⁈ — голос мой сорвался, в нём наконец прорвалось отчаяние. — Я ничего не делал! Я просто хотел поесть!
— Это так теперь называется⁈ — встряла Лена, обернувшись ко мне. Её лицо исказилось от отвращения. — Какое же ты животное! Оно и не удивительно. У неё же вареник!
— Да бля! — я взорвался, моё терпение лопнуло окончательно. — Что за сюр ебучий⁈ Какой вареник⁈ О чём вы вообще⁈
Мои слова лишь подлили масла в огонь. Катя зашлась в новом приступе рыданий, и Лена с Викой, бросив на меня последние уничтожающие взгляды, поспешно повели её прочь, вглубь коридора, оставив меня наедине с Жанной.
Она не двигалась. Стояла, словно изваяние, и смотрела на меня. Её взгляд был тяжёлым, как свинец, и таким же холодным. В нём не осталось ни капли былой страсти или интереса — только чистое, неподдельное презрение.
Тишина между нами была оглушительной. Гулкой и абсолютной. Вдали затихали шаги и всхлипывания Кати. А мы остались в пустом коридоре — она, как судья, вынесший приговор, и я, как осуждённый, который так и не понял, в чём же его вина.
— Катя составила мне расписание, — начал я монотонно, без единой эмоции, глядя куда-то в пространство за её плечом. — Сегодня мне его отдала. Оно всё исписано намёками, что я ей нравлюсь. За столом я хотел узнать у неё, так это или нет. А она начала оправдываться, что была пьяна, когда это составляла. Хотя по ней — а ты ведь тоже это видела — было как на ладони, что она и капли в рот не брала. В итоге она сорвалась и сказала то, что вы слышали.
Я медленно полез в сумку, не сводя с неё глаз, и вытащил тот самый, теперь уже позорный, листок. Он был слегка помят.
— Держи. Он мне не нужен. Вон, Катя там, — я кивнул в сторону удаляющихся фигур. — Если хочешь — поговори, и всё узнаешь, и поймёшь. У меня была только ты. Я даже рукой не теребил. Так что, если это всё, то спасибо за доверие. Видимо, моё решение было правильным.
Я протянул ей листок. Она машинально взяла его, её взгляд скользнул по строчкам, по тем самым «сердечкам» и пометкам, которые кричали о симпатии громче любых слов. Когда она подняла на меня глаза, в них уже не было прежней