Проучением Кара Ходжа назвал то нашествие Тимура, когда в битве под Чистополем все Тохтамышево войско испустило дух под копытами Тимуровой конницы, когда вслед за тем дотла снесены и пожжены были все ордынские города, а паче других – Сарай и Астрахань.
Проученьем Кара Ходжа назвал эти нищие, скитальческие годы, когда, как одинокий пес от волчьей стаи, скрывался Тохтамыш от Едигеевых ищеек, да и от Тимуровых глаз.
И вот проученье завершено. Гонец кланяется. За все про все просит прощенья, просит помощи, просит совместного выхода на Москву.
– Давно на Москву пора. Однако нынче нам туда не по дороге, – в раздумье доверчиво сказал Тимур.
Мало кому говорил доверчиво, а тут это само сказалось, когда вспомнился самый тот Тохтамыш, что многие годы маячил перед глазами, то в дружбе и послушании, то в непокорстве и вражде. Может быть, сказался возраст и Тимур стал жалостлив к людям, коих знал смолоду.
– Дай сперва схожу на царство Чин, а как усмирю тот Чин, вернусь к Орде. Тохтамыша посажу ханом и вместе пойдем Москву брать. Холодна она, а золотишком довольна. Серебра по всем дворам вдосталь. О том мне известно от верных людей.
Потом, недобрым взглядом пройдясь по нескладному в несоразмерной шубе ордынцу, сказал как бы с укором:
– И девки там белы.
Кара Ходжа ухмыльнулся, потупился, но ничего не ответил, только поклонился.
Пошарив глазами, Тимур приметил у себя на поясе на серебряной цепочке золотой ковчежец с набором: золотые щипчики волосы из ноздрей дергать, костяная копоушка ложечкой да к ним же золотой коготок чистить ногти. Славный ковчежек, может быть, в разоренном Сарае найденный, с пояса у Тохтамышева сподвижника снятый, может быть, на другом каком-нибудь пепелище добытый.
Тимур ловко отцепил ковчежец от широкого своего кованого пояса:
– На, отдай ему и твердо скажи: пускай ждет. Когда вернусь, вместе пойдем: московской добычи нам на обоих хватит.
В этом походе Тимур говорил длиннее, чем прежде, и медленнее, повторяя уже сказанное, будто мял лепешку, прежде чем ее разломить.
Кара Ходжа, скосив взгляд на саблю в малиновых ножнах, повторил:
– А сабельку, буде вернешь хану, двинется с тобой рядом в любой бой. А хоть бы и на этот Чин.
Но Тимур нахмурился:
– Когда вернусь, пускай безбоязненно к нам придет. Тогда и пойдем.
И сабля осталась на ковре.
Так, злоумышляя на Москву, они кутались в московские шубы, а того ни сам Тимур, ни Кара Ходжа не знали, что в этот самый день, без почестей, без плачей, неподалеку от Тюмени, на звонком сибирском морозе, топорами и саблями вырубали в мерзлой земле могилу былому хану Золотой Орды незадачливому Тохтамышу, прямому Чингизову правнуку, угомоненному ножом от Едигея на семидесятом году жизни.
Еще гонец, снова согнувшись, отступал к двери, а уже вернулся Староста, ходивший к станам по Тимурову веленью.
– Как при ясном солнце я велел им доставать теплую одежу, они было заухмылялись. Запереглядывались между собой. А я им повторил твой указ, как коня камчой по загривку.
– Избаловались! – объяснил ему Тимур, недобро пощурившись.
– Попривыкли теплыми дорогами хаживать, вдевать в довольстве.
– Не как мы, бывало, смолоду!.. Голая степь, да лед, да не бараны в степи, а волки. Тут хоть сам вой. А нас, бывало, от той степи в тепло не заманишь. Где студились, там и грелись.
– Молоды были.
– Теперь, как завьюжило, поймут, кого надо слушать.
Ему захотелось взглянуть на стан, где теперь летело морозное месиво – не то снег, не то иглы изморози. Он через двор подошел к деревянной лестнице с широкими ступенями и, поддерживаемый Старостой, шаг за шагом, каждый раз ставя сперва больную ногу, рывками трудно поднялся на крышу.
Снегом уже замело ковры, и только кое-где ворс сквозь снежную наметь еще пробивался цветными узорами.
Похрустывая, поскрипывая свежим снегом, он подошел к краю крыши.
Внизу мутно темнела Сырдарья, по которой плыли пятна, как масло, чего прежде видеть не приходилось.
На том берегу в роще, где поставлены были шатры царевичей, Тимуровых внуков и старших военачальников, серые, черноватые переплетения ветвей перевивались со струями летящего снега.
Видно было, как там суетились слуги, поспешая разжечь костры, но дым уже не поднимался, как прежде, а стелился по земле или странно сплетался с летящим снегом.
Только один Улугбек жил здесь, рядом с дедом, в маленьком закутке, который сплошь застелили, и по полу, и по стенам, нежными персидскими коврами, а по углам заставили пестро расписанными сундуками, где у мальчика хранились книги и толстые тетради, сшитые из стопок лощеной бумаги.
Могло случиться, по замыслу деда, что Улугбеку не скоро доведется возвратиться в Мавераннахр, к своим самаркандским забавам. Задумано было, завоевав монгольские степи, на золотой, литой трон Чингиз-хана посадить ханом этого худенького, шустрого внучка. Чтоб стал он великим ханом над былой Золотой Ордой и над всеми просторами монгольскими – над степями, над озерами, над горами, над городами, над кочевыми станами, над монастырями и пагодами. Возмужав, он взял бы в быстрые руки расползающуюся эту орду, ибо еще Чингиз-хан, выбирая себе наследника, не из воинов выбрал, из тех, кто прославил себя твердой рукой, беря вражеские города и предавая смерти в тесноте пылающих городов или на ветру просторных степей сотни тысяч ненужных людей. Не из тех сыновей выбрал себе Чингиз-хан наследника, а гуляку, умника, общего любимца, что в то же время был сам себе на уме. Вояки могли самоотверженно выполнять указы, но сочинять указы и глядеть вперед мог только умник и грамотей, хотя и гуляка. Мудрый Чингиз-хан огласил своим наследником щедрого и снисходительного Угедея.
Зная из преданий еще не столь давнюю по времени жизнь опытного Чингиз-хана, Тимур понимал это решение Чингиз-хана, этот выбор, и из всех своих внуков, отважных, послушных, красивых – всеми ими он любовался, – выбрал хилого, маленького Улугбека, которому и предназначил место, некогда принадлежавшее одному лишь Чингиз-хану, а потом – Угедею. А понадобится надежный правитель Китаю, Улугбек пересядет, как из седла в седло, с трона Чингиз-хана на резное из черного дерева сиденье императора страны Чин.
Потому и вез с собой мальчик эти тяжелые сундуки со всеми своими книгами, а в обозе ехали и все учителя, наставники, писцы – весь многочисленный и не очень дружный между собой люд, приставленный в услуженье к Улугбеку.
Потому-то он, единственный из всех внуков, и находился рядом с дедом, что весь этот поход предназначался для него одного, для этого царевича, как многие из прежних походов велись то для тех, то для других сыновей повелителя, то для его старших внуков.
Тимур