— Осторожно, — сказала Варя.
— Всё в порядке.
— Марк, если вы сейчас героически победите шкаф вместо щитка, я внесу это в архив.
— Не сомневаюсь.
Варя нащупала телефон на столе и включила фонарик. Белый луч ударил по кухне слишком резко. Марк стоял у стола, чуть сощурившись.
— Нашла свет, — сказала она.
— Направьте на пол.
— Командир тьмы.
— Плюшкина.
— Всё, направляю.
Они нашли в ящике свечи — толстые, хозяйственные, явно предусмотренные для таких случаев. Зажигалка лежала рядом. Марк поставил две свечи на стол, одну у раковины, ещё одну на подоконник. Кухня наполнилась мягким дрожащим светом, и Варя сразу поняла: дом всё-таки работает против неё.
При электрическом свете они были просто коллегами, застрявшими на объекте.
При свечах это стало выглядеть так, будто кто-то слишком вдохновенно переписал сцену.
— Нет, — сказала Варя.
Марк поднял глаза.
— Что теперь?
— Свечи. Кухня. Ночь. Закрытая дорога. Если сейчас где-нибудь заиграет музыка, я выйду в лес и потребую у вселенной объяснительную.
— Музыки нет.
— Пока.
— Вы всегда спорите с обстоятельствами?
— Только когда они ведут себя подозрительно.
Он сел напротив.
Свеча стояла между ними, и свет делал его лицо другим. Убирал офисную резкость, оставлял тени под скулами, подсвечивал глаза. Марк выглядел старше, усталее и почему-то моложе одновременно — не генеральным директором, не человеком-фасадом, а мужчиной, у которого тоже есть ночь, кухня, непредвиденный сбой и женщина напротив, слишком опасно умеющая видеть лишнее.
— Я позвоню Николаю Петровичу, — сказал он.
— Связь у окна.
— Помню.
Он встал, подошёл к окну и набрал номер.
Варя слышала только его сторону разговора.
— Николай Петрович, у нас отключился свет… Понял… На всём объекте?.. Причина?.. Хорошо. Сколько по времени?.. Ясно. Не поднимайте людей, если это общий сбой и опасности нет. Утром разберёмся… Да. Спокойной ночи.
Он вернулся к столу.
— На всём участке. Говорят, внешняя линия. Дежурная служба уже знает. Примерно час-два.
— То есть планы окончательно отменились.
— У нас не было планов.
Варя посмотрела на него.
— У вас всегда есть планы.
— Не на отключение света.
— Значит, это исторический момент: Марк Громов без плана.
— У меня есть план дождаться утра.
— Это не план. Это капитуляция перед ночью.
— Рациональная.
— Разумеется.
Они снова сели.
Еда почти остыла, но в темноте и свечном свете это вдруг перестало иметь значение. Варя доела салат, Марк — свой ужин. Они какое-то время говорили о ролике: какие кадры оставить, как построить первый монтаж, какие реплики Николая Петровича использовать, где Марк получился слишком официальным, а где — почти живым.
Потом разговор сам собой съехал с работы.
Не резко.
Не как обрыв.
Скорее как дорога, которая сначала идёт по карте, а потом вдруг становится тропинкой между сосен.
— Николай Петрович вас боится, — сказала Варя.
— Уважает.
— И боится.
— Возможно.
— Вас это не беспокоит?
Марк покрутил чашку в руках.
— Раньше — нет.
— А сейчас?
— Сейчас я стал слишком часто слышать ваш голос в голове.
Варя чуть не подавилась чаем.
— Простите?
— Когда люди напрягаются рядом со мной, я раньше видел только одно: они понимают ответственность. Сейчас иногда думаю, что они перестают говорить правду.
— Это плохо?
— Для управления — да.
— А для вас?
Он не ответил сразу.
Свет свечи дрожал между ними.
— Я не всегда был таким, — сказал он.
Варя замерла.
Она не спросила «каким». Не пошутила. Не помогла ему спрятаться обратно за формулировку.
Просто ждала.
Марк посмотрел в окно, за которым теперь не было видно почти ничего, кроме тёмных силуэтов деревьев.
— Когда родители были живы, компания была другой. Меньше. Шумнее. Отец мог спорить с прорабом на площадке, а через пять минут пить с ним чай из пластикового стакана и обсуждать, как переделать входную группу. Мать знала половину сотрудников по именам и считала, что хороший проект начинается не с бюджета, а с того, что человеку не стыдно показать его семье.
Он говорил ровно.
Но не сухо.
Варя боялась даже двигаться.
— Потом их не стало. Очень быстро. Сначала отец. Через несколько месяцев мать. Я был старшим. Мне было двадцать три. Тимофею — два. Компания висела на долгах, партнёры ждали, что я продам активы, часть сотрудников решила, что мальчик в дорогом костюме долго не продержится. Наверное, они были правы. Мальчик бы не продержался.
Он посмотрел на свечу.
— Поэтому мальчика пришлось убрать.
У Вари сжалось горло.
Без громкой драмы. Без красивой трагичности. Просто от этой фразы: мальчика пришлось убрать.
Она впервые увидела не броню, а момент, когда её начали застёгивать.
— И появился Марк Романович Громов, — тихо сказала она.
Он усмехнулся.
— Примерно.
— С календарём, контролем и лицом, которое отменило весну.
— Вы не забываете ничего.
— Только неудачные рекламные формулировки. И то не все.
Марк посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько усталой благодарности за шутку, которая не обесценила, а удержала разговор от боли, что Варя снова почувствовала: он понимает её язык лучше, чем должен.
— Сначала я думал, это временно, — продолжил он. — Нужно навести порядок. Закрыть долги. Доказать банкам, что мы управляемы. Партнёрам — что мы не развалимся. Сотрудникам — что компания выживет. Потом оказалось, что порядок работает. Контроль работает. Строгость работает. Люди перестают спорить, когда понимают, что решения будут приняты в любом случае.
— Но перестают говорить.
— Да.
Он произнёс это без спора.
Варя долго смотрела на него.
— А Тимофей?
— Что Тимофей?
— Он вас боится?
Марк впервые за вечер по-настоящему растерялся.
Не внешне, конечно. Внешне он только чуть замер. Но Варя уже слишком хорошо читала его малые движения.
— Нет, — сказал он. — Скорее издевается.
— Мудрый ребёнок.
— Подросток. И да, слишком мудрый для тринадцати лет. Он считает, что я разговариваю с людьми так, будто заранее недоволен их домашним заданием.
Варя не выдержала и рассмеялась.
— Я хочу с ним познакомиться.
— Он будет рад. У него появится союзник.
— Против вас?
— Разумеется.
— Это звучит заманчиво.
Марк покачал головой, но в его глазах стало теплее.
— Он живёт в пансионе по будням, на выходные приезжает ко мне. Я старался дать ему всё, чего не было у меня после смерти родителей: стабильность, безопасность, хорошее образование. А он однажды сказал, что у него есть всё, кроме нормального брата.
Варя перестала улыбаться.
— Больно.
— Да.
— И вы что ответили?
— Что он перегибает.
— Конечно.
— А потом понял, что он прав.
Варя опустила взгляд к своей чашке.
Свеча отражалась в тёмной поверхности чая маленьким дрожащим пятном.
— Вы просто слишком рано стали главным, — сказала она. — А когда человек слишком рано становится главным, он потом иногда