Это не быстро, я шатаюсь, и пот заливает мне лоб, а мышцы болят, но я иду!
Доктор судорожно выдыхает и вытирает испарину со лба; он всегда волнуется за всех своих детей, я это знаю. Мидори-сан сзади что-то быстро говорит по-японски, и по голосу слышно, что она рада.
Я делаю ещё шаг, и ещё, и ещё — целых четыре шага, прежде чем силы кончаются и меня подхватывают ремни подвески.
Дальше всё происходит как в тумане. Доктор Кавасаки помогает мне сделать ещё несколько шагов, но они даются с огромным трудом, каждый раз как маленькая битва. Я устаю так, что руки дрожат, но не сдаюсь, потому что вижу за стеклом маму.
Она обнимает папу, а папа подхватывает её на руки и кружит, смеясь, и по их лицам текут слёзы радости.
Я машу им рукой и улыбаюсь, хотя губы трясутся от усталости.
— Это только начало, Миша-сан, — шепчет доктор, когда меня наконец освобождают от экзоскелета и усаживают в коляску. Он поправляет очки, я замечаю, что руки у него чуть дрожат а глаза блестят — наверное, он тоже очень переживал. — Ты сделал первые шаги, но впереди ещё много работы. Если мы продолжим в том же темпе, через полгода ты сможешь ходить с этим роботом без подвески. А потом — кто знает? — возможно, и с лёгкой домашней моделью, которую мы сможем сделать для вас для завершения курса дома.
Позже, когда меня отвозят в комнату отдыха, а мама остаётся за стеклом, чтобы задать медсестре какие-то свои вопросы, папа подходит к стойке администратора вместе с доктором Кавасаки.
Я сижу в коляске неподалёку и слышу обрывки их разговора. Доктор протягивает папе планшет с цифрами и говорит на английском с переводом:
— Это счёт за второй этап. Вступительный диагностический пакет, курс реабилитации с HAL на три недели, сопровождение переводчика, проживание в гостевом доме вы уже оплатили. Теперь мы переходим основному курса. Тут подробный рассчет. Итого за второй этап двенадцать миллионов пятьдесят тысяч иен, включая текущие расходы. В рублях, по сегодняшнему курсу, это примерно семь миллионов девятьсот тысяч.
Я не очень понимаю, что такое «миллионы» и «иены», но пара спокойно берёт планшет, просматривает счёт.
— Благодарю вас, профессор, — говорит он. — Мы продолжим курс, как и планировали. И, если можно, подготовьте счёт на облегчённую модель HAL для домашнего использования на период реабилитации.
Позже, когда мы выходим из клиники и катим по дорожке, обсаженной цветущими деревьями, ведь здесь, в Японии, сейчас лето, и всё вокруг зелёное и яркое, я дёргаю папу за руку.
— Пап, — серьезно говорю я, — а это очень дорого? Ну, то, что сказал доктор?
Папа останавливается, обходит коляску и присаживается передо мной на корточки. Он берёт мою руку в свои большие ладони и смотрит мне в глаза.
— Сынок, — он улыбается, и морщинки в уголках его глаз делаются глубже, — это пустяки по сравнению с тем, что ты сможешь так ходить. Ты только маме не говори, что я так сказал, а то она опять будет волноваться. Ты же знаешь, какая она.
— Знаю, — я киваю и прижимаю палец к губам. — Это будет наш мужской секрет. А когда я вырасту, я сам открою такую компанию, и тогда мама не будет волноваться!
Папа смеётся, и я смеюсь вместе с ним, и мама, которая идёт чуть позади, догоняет нас и обнимает обоих, подозрительно спрашивая, о чем мы секретничаем.
Но пара притягивает её ближе в объятия, и мы стоим так, посреди цветущей аллеи, втроём, а даже вчетвером, и я чувствую себя самым счастливым мальчиком на свете!
Вечером, когда мы возвращаемся в гостевой дом и мама укладывает меня спать, я долго лежу без сна, глядя в окно.
Небо здесь, в Японии, кажется ближе, чем дома, звёзды висят прямо над крышей, крупные и яркие.
Я думаю обо всём, что случилось за эти три года: о других клиниках, где мне тоже нравилось, но не так, как здесь, об операциях, которые я перенёс и после которых улыбался, о папе, который обещает всегда быть мне опорой.
Я думаю о маме, которая теперь учится на юриста и ходит в тот же университет, где папа работает ректором, и они даже скрывают, что женаты, потому что мама ворчит. Но я-то знаю, что они иногда целуются в папином кабинете.
Я протягиваю руку к окну, к звёздам, и на мгновение мне мерещится, что от моей ладони тянется тонкая алая нить.
Она уходит вверх, сквозь стекло, в ночное небо, и там, среди созвездий, соединяется с кем-то невидимым, но очень родным. Нить пульсирует теплом, как живая, и я чувствую, как она натягивается, словно кто-то на другом конце тоже держит её.
Перед глазами всё плывёт, и я больше не в своей комнате.
Я стою — стою на ногах, без всякого экзоскелета! — посреди бескрайней ледяной равнины, уходящей за горизонт. Небо здесь чужое, сиреневое с зеленоватыми разводами, а под ногами хрустит не снег, а что-то похожее на осколки стекла.
Я оглядываюсь и вижу... её...
Девочку, младше меня, может быть, лет пяти или шести, с длинными розоватыми волосами, которые треплет ледяной ветер вместе с косичками и бусинами.
Её глаза, огромные и голубые, напоминают мамины, но в них свет далёких звёзд. Она стоит, кутаясь в серебристую накидку, и прижимает к груди плюшевую игрушку, дракончика с потёртым крылом и одним целым, а другим зашитым глазом.
И от её ладони тоже тянется алая нить, я вижу, как она переплетается с моей, свиваясь в один сияющий узел где-то в пространстве между нами.
— Аниира… — шепчу я, сам не зная, откуда взялось это слово.
Оно срывается с губ само, будто я всегда его знал.
Девочка вздрагивает и оборачивается. Наши взгляды встречаются, всего на долю секунды, и в её глазах мелькает испуг.
Она отступает на шаг, прижимая дракончика крепче, и её ноги оставляют следы на ледяной корке.
Я хочу окликнуть её снова, хочу сказать, что не причиню ей зла, но голос пропадает, а фигурка девочки тает в морозной дымке, уходя всё дальше, пока не остаётся лишь алая нить, связывающая нас сквозь невозможные расстояния.
Видение расплывается, и я снова в своей кровати, смотрю в потолок и сжимаю в ладони край одеяла. Сердце колотится, но мне не страшно.
Мне... радостно.
Я знаю: где-то там, за миллионы световых лет отсюда, есть кто-то, связанный со мной этой нитью.
Может быть, это та