У неё уже взяли образец для проведения экспресс-теста и отдельный для суда, который посоветовала сделать Наташа.
Дверь открывается, и я в замешательстве встречаюсь с ясным взглядом детских глаз.
— Павел Константинович, что же вы здесь стоите, — делает мне замечание Анна Андреевна, но я её не слышу. Совсем.
В ушах пустота, как при взлёте.
— Привет, — не мигая смотрю на малышку.
— Юля, нужно поздороваться, — тихо подсказывает Анна Андреевна, но девочка лишь смотрит в мои глаза и молча показывает свой рисунок: снизу голубые штришки, похожие на волны, а сверху неровные полукруглые разноцветные полоски.
— Красиво, — хвалю её. — Это море. А это радуга?
Детские глаза распахиваются сильнее, оживают, и, наконец, Юля кивает.
— У тебя хорошо получилось. Хочешь, я нарисую возле твоей радуги самолёт?
Наверное, надо было предложить что-то другое, но что поделать, если я кроме самолётов ничего рисовать не умею. Я даже в школе рисовал плохо, и учителю приходилось постоянно помогать мне, чтобы поставить хоть какую-то оценку. Уроки изобразительного искусства были для меня настоящей пыткой.
Юля протягивает мне свой лист.
Оглядываюсь в поисках карандаша или ручки.
— Я сейчас принесу, — предлагает заведующая и уходит в группу.
— Я — Паша, — называю своё имя.
— Люля, — нечётко произносит малышка, коверкая своё имя.
* * *
Наталья
Всего два дня Паши нет рядом, а у меня такое ощущение, что прошла целая вечность. И хотя, он постоянно на связи, мне его всё равно не хватает. Очень не хватает.
Уже полдень, а от Павла до сих пор нет ни звонка, ни нового сообщения. Обычно он звонит сразу же, как проснётся. И сейчас я не могу ни на чём сосредоточиться, пока не услышу его голос. Набираю вызов сама, слушаю бесконечно длинные гудки, пока механический голос не предлагает оставить запись на автоответчике. Отключаю звонок и медленно откладываю телефон в сторону, каждый раз одёргивая себя, чтобы не позвонить снова.
Ведь понимаю, что Павел обязательно перезвонит, как только сможет, но всё равно нервничаю от беспокойства. К концу рабочего дня не выдерживаю и звоню опять. Снова длинные гудки, но, наконец, идёт соединение.
— Алло?! Паша? — спрашиваю встревоженно, вслушиваясь в невнятное бормотание.
— Алло, — отвечает мужской сонный голос. Чужой.
— Здравствуйте, это Наталья Иконникова. Я могу услышать Павла?
— Здравствуйте, Наталья, — слышу после непродолжительного молчания. — Это Леши… Алексей, друг Паши.
Нехорошее предчувствие встаёт комом в горле.
— Здравствуйте, Алексей. С Павлом что-то случилось? — стараюсь сохранить чёткость мысли и не поддаваться панике.
— Нет. С ним всё в порядке. — Алексей медленно произносит каждое слово. — Он спит.
— Спит? — переспрашиваю, с облегчением выдыхая.
— Да.
— С ним точно всё хорошо?
— Наташа, не волнуйтесь. Он проспится, и всё будет хорошо.
— Алексей, вы можете сказать, что случилось? — настаиваю на ответе, и слышу тяжёлый вздох.
— Результат экспресс-теста пришёл положительный. Почти стопроцентный. Там девяносто девять и сколько-то десятых. Не помню точно. Но вместо того, чтобы обрадоваться, Бес взбесился. Ой, извините. Паша… В общем, тормоза у него не сработали…
— Он был за рулём? — холодеет всё в груди.
— Я не так выразился… В переносном смысле. Когда до Пашки дошло, что всё это правда, он так разозлился, что был готов убить бывшую. Я его понимаю, но… Но даже, если бы он её пальцем не тронул, эта стерва всё равно какую-нибудь подлость устроила, или, что хуже всего, заявление на него за угрозу накатала бы. А ему сейчас нельзя никаких обвинений иметь. Поэтому мне ничего не оставалось, как споить его. Так-то он не пьёт. Я как бы тоже, но тут выбора особого не было. В общем, я… мы… нас вырубило.
На заднем фоне разрывается ещё один телефон.
— Да, — отвечает Алексей, не отключая мой вызов.
— Вы где?! — через динамики до меня доносится женский крик.
— Бесуля, не кричи так, — умоляюще скулит несчастный Леший.
— Я тебе сейчас такую Бесулю покажу! Где. Мой. Брат?!
— Ульяночка, детка, не шуми. Спит твой брат. Целый и невредимый. Сейчас тебе фото его отправлю, только не ругайся так громко, пожалуйста…
— Я тебе не детка! — гневно шипит Ульяна. — Прибью! Обоих!
— Нельзя Пашку прибивать. Тогда Юлька сиротой окажется. И меня нельзя. Хакеры сейчас на вес золота…
— В ломбард, к чертям, сдам тогда. По весу!
— Какая же ты злая, Бесуля, — обиженно ворчит Леший, а я не могу сдержать радостную улыбку, что у Паши есть дочь.
Глава 41
— Мам, а ты чего улыбаешься? Паша вернулся? — застаёт врасплох меня Вася.
Разговор уже давно завершён, но я всё ещё нахожусь под его впечатлением.
— Нет, сынок, Паша ещё не вернулся, — отвечаю, понимая, как глупо я, наверное, сейчас выгляжу.
— А чему ты радуешься тогда? — укоряет меня сын. Он тоже тяжело переносит отъезд Павла, и тоже очень скучает.
— Потому что у Паши очень хорошие новости.
— Правда? А какие?
На секунду теряюсь, не зная, как объяснить, ведь Вася ещё ребёнок. Но потом вспоминаю, что Павел всегда с ним разговаривал как со взрослым.
— У Паши есть дочь, — сообщаю сыну. — И он нашёл её.
— Дочь? Настоящая? — хмурится Вася.
— Да, сынок, настоящая.
— И что в этом хорошего, если теперь он к нам не вернётся, — обезоруживает своей прямотой.
— Почему ты так думаешь? — смотрю в лицо своему мальчику.
— Раз теперь у него есть дочь, то мы ему будем не нужны, — тяжело вздыхает. — Лучше бы у него никого не было…
Притягиваю сына к себе и обнимаю.
— Нельзя так говорить, сынок. Для каждого взрослого человека очень важно, чтобы у него был свой ребёнок. И, даже если Паша не вернётся, я всё равно за него буду очень рада.
Вася некоторое время молчит, но вдруг поднимает на меня свой взгляд и спрашивает:
— А почему ты не хочешь родить ему ребёнка? Тогда бы он точно остался с нами.
— Потому что я уже немолодая, сынок.
— Вот ещё! Ты самая молодая, и самая красивая! У Сашки из нашего класса мама совсем старенькая, но он всё равно её очень любит! А у Кольки мама недавно родила братика.
— Дело не в том, молодая или старая, а в том, что от возраста женщины зависит здоровье её ребёнка.
— Но я же здоров! — заявляет с таким возмущением, что вызывает на моём лице грустную улыбку. И мне ничего не остаётся, как только прижать сына к себе и гладить его мягкие пшеничные волосы.
Если бы он только знал, как я