Маша Войтович от природы наделена острым слухом. Упоминание имени Турищевой она не оставила без внимания. Ей вспомнилась та женщина, которая интересовалась ее Балашовым. Он уверял, что интерес был к нему исключительно как к писателю. К автору молодому, но коготком зацепившему тему, нужную ей. Им. Союзу, наверное. Допустим, так. Сейчас уже не это важно. Это случилось двадцать лет тому назад. А что важно? Важно то, что прошли годы, а Турищева – там же. Только вместо Балашова – Кеглер. Это диагноз? Это симптом? Или это просто сужение жизни, заявленной с заглавной буквы, на ее нынешнюю, прописную? Как говаривал ее бывший, ее Балашов в лучшие свои дни, символ подобия судьбы Судьбе… Маше подумалось о Балашове, ее писателе, в котором, как она считала, именно ей в те прежние времена удалось из ростка таланта выпестовать творца. Раны от расставания с ним не наблюдалось, она затянулась, даже не успев посаднить. Душный стал ее Балашочек, опустел, выцвел, так что не боль, а счастье свободы в ней. Только счастье это какое-то… русское, что ли? С горчинкой… И досада. Не черная, а рыжая она, как корица на белом хлебе. Чуть ржавая, как осенний клен, эта женская досада. Нет, не как клен, а как опавший лист. Двадцать лет… Балашов – оставленное в Германии прошлое. А настоящее – оно какое? Пока вот оно – настырный и бесталанный Паша Кеглер. Новая манера – Кег-лер. Прежний Паша.
Углубившись в себя, Маша лишь краем глаза отчертила начало презентации, когда на подиуме оказалась женщина, чем-то похожая на нее саму, только постарше. «Этот лист еще с прошлогодней паданки», – без ревности, без сочувствия и без любопытства сказала себе Войтович, не став вслушиваться в слова Турищевой о таланте писателя, о новом направлении в русской литературе, о знании Кеглером фактуры и о прочих прекрасных качествах автора и его новой книги. Не сумел отвлечь Машу от мыслей и Николай Николаевич Солодов, сменивший Турищеву. «Что собой представляет эта страна, Москва, которую она покинула давным-давно, в совсем другой жизни? И где вынырнула ради жизни новой. А новой ли?» Она ждала встречи с родным городом. Как в детстве ждала летнего теплого дождя, как в молодости ждала женского счастья, для которого оказалась слишком умна… Подставить крупным каплям кожу лица… И вот она, Москва. Насовсем. Вот дочь рядом. И снова очень хочется быть счастливой. Жажда счастья. Все свое – автобусы, свет из тысяч окон по вечерам, детские площадки, дворы, палисадники. И все – по-другому. Железные заборы, плитка вместо асфальта, тополя вместо берез, новенький тартан под турниками и горками. Метро «Лианозово» там, где у бабушки была дача. «Переделкино». «Юго-Восточная». Улица Ферганская, улица Самаркандская. И тот же, по сути, Паша Кеглер, эпигон и двоюродный брат по судьбе. Может быть, и Москва, и Россия – вот такой же Паша Кеглер – тоже эпигон прежней себе, только более талантливой, самобытной – как Балашов? Если это окажется так, то беда. Ее личная беда. А если нет, то тогда что, счастье?
«Мать, очнись, чиллить будешь на диване. Наш на арене», – толкнула Машу под локоть Катя. В самом деле, на подиуме уже выступал сам герой. Паша, живо жестикулируя, пересказывал сюжет книги. Главный персонаж, советский солдат-срочник, оказался в 1989 году в плену у моджахедов. Он принимает ислам. В начале 2000-х он попадает к талибам, становится командиром их партизанского отряда в провинции Кандагар и участвует в окончательном разгроме американцев. Талибы, диковатые бородатые свободолюбцы и борцы с глобализмом, возвращают себе власть в древней столице страны. Народ разочарован в лживых посулах американцев и вельмож, американскими же господами купленных и поставленных над ним править. Народ с нежностью вспоминает прежних врагов, шурави. Афганец сравнивает их с пендосами, с французами и с британцами́ и обнаруживает в себе благородное чувство братства с тем «гомо советикусом», который строил школы, электростанции, дороги, а если воевал – то не из космоса, а лицом к лицу, глаза в глаза. И вот главный персонаж возвращается в Россию уже посланцем афганского народа. А американцы все бегут и бегут…
Автор зачитал отрывок о плене, а другую страничку из книги с выражением продекламировал Солодов. Паша выступил энергично. «И вот он снова здесь, на том месте, где двадцать лет назад лежал без сознания. Возможно, у того самого камня с выбоиной на макушке. Но сейчас в его руке тяжелый кольт с полным магазином патронов, а в глазах – …» и так далее. Ударения Паша ставил произвольно – на «вот», «без» и «сейчас», – зато сильно. Не то Солодов. Это был чтец со смаком. В его исполнении предложения обретали мелодию и теряли смысл. Мелодия завораживала и «рыбок», и обладательниц пряных духов. Буквы и слова звучали значительно: «Его серрце затрррепетааало от страасти». Маша Войтович, однако, была из тех женщин, которых можно увлечь, но трудно заколдовать. Она двумя пальчиками извлекла из сумочки айфон и набрала в поисковике – Солодов Н.Н. «Вот ты какой, оказывается, северный олень Союза», – громко произнесла женщина, так что тетушки поблизости принялись озираться и шикать на нее: тш, тш!
– Мать, олень – это ты о вот том большеголовом хирше?[7] – не обратив внимание на тетушек, так же в голос и даже назло им произнесла Катя, даже усилив свой иностранный выговор.
– Не хирш, а рее[8], если уже на то пошло. Этот большеголовый – самый главный ляйтер[9] в гильдии деятелей культуры русского языка. Так что учись культуре речи, послушай,