Вот по проходу между двумя половинами зала прошел телеведущий с ВГТРК. Он проследовал в первый ряд, не глядя по сторонам, а за ним, словно бриз по глади воды, пробежал легкий шепоток: «Аркадий… Аркаша». Стало ясно, что презентация, не начавшись, уже имела свой первый успех. Аркаша уселся напротив героя, предъявив благодарной московской публике квадратный затылок, поощрительно кивнул Кеглеру, вытер лоб рукавом и прикрыл веки. Кеглер же, конечно, поприветствовал Аркашу зычным голосом и по имени, уже приподнялся в его сторону, но вдруг встрепенулся и обернулся в сторону другого гостя. Он даже вскочил из-за стола, на котором в шеренгу были выставлены с десяток экземпляров книги. Твердый переплет, красивая глянцевая обложка. От толчка первая красавица покачнулась и упала, едва не устроив с остальными змейку домино. Но герой не обратил на это ни малейшего внимания, он по-молодому, упругим мячиком соскочил с подиума и поспешил навстречу изящной даме, появившейся в проходе. «Рыбки» и обладательницы пряных запахов свои взгляды оборотили к ней. У первых преобладало любопытство, у вторых – ревность. Один только квадратный затылок Аркаши остался непоколебим и безразличен.
– Маша! Маша! Ну какая же ты умни-ца! С корабля на бал. На мой бал – с кора-бля.
– Да уж. Маргарита на балу сатаны… Ну давай, Паша-Пашенька, банкуй!
Женщина приподняла подбородок, оказавшись в полупрофиль, подмигнула герою, блеснула зеленым глазом. Ревнивицы приуныли. «Да, я красива, я независима, и ваш герой для меня – просто Паша-Пашенька», – говорил весь ее облик. А Кеглер заулыбался, то ли тому, что он ей «просто Паша», то ли собственной шутке про корабль, то ли тому, что все так в жизни хорошо устроилось… Женщине на вид было лет сорок. Темные пышные волосы собраны в «шапочку». Высокая крупная грудь. Узкая ножка в остром легком сапожке. Платье с вырезом… Ай да Паша, ай да Паша.
Под щелчок чьей-то фотокамеры Кеглер приобнял женщину, смачно поцеловал в подставленное ухо, убрал с губы прилипший волос, отщепившийся от «шапочки». И тут до него донеслись слова, произнесенные за его спиной:
– Мать, ist es der Dummkopf, der im Knast sass?[5]
Выпустив женщину, герой развернулся и обнаружил девушку, почти подростка. Та возвышалась над ним и со своего высока рассматривала его раскосыми огромными очами, такими же зелеными, изумрудными, как у матери.
– Ху из ит? – ляпнул Кеглер, чуть изменив первое слово. Он был разочарован.
– Я не ит и не ху. Я – Екатерина.
Собственное имя вышло у девушки-подростка с заметным акцентом – Екатьерина.
– А это Катя и есть. Дочка. Я тебе писала. Девица наглая, дерзкая. Вся в меня. Устраивает?
Катя изобразила книксен. Вышло смешно, нелепо. Маминой грацией этот экземпляр не обладал. Паша даже не улыбнулся.
– Энд ху-из папа? Дер фатер?
– Как ху? Балашо-фэ-фэ. Кто же еще! Я же писала!
– Мало ли… Ты же у нас почти Мата Хари.
– И не Мата, и не Хари. Хорошо, вот это, Паша, Катя Балашова-Войтович, прошу любить и даже жаловать, – поставила точку Маша. – Куда нам присесть?
– Ах, при-сесть? Присесть, присесть. Вон, при-сядьте возле Аркаши Слонова, в первый ряд. Мне тебя со сцены будет приятно на-блю-дать, – Кеглер, наконец, снова обрел прежнюю легкость бытия. – Великолепно ты…
– Сохранилась, да? – перебила едкая, быстрая особа, эта Маша Войтович.
– Почему сохранилась? Сохранила себя на Германщине. Сколько мы вот так не виделись? Десятку? Больше?
– Бери больше.
– Не может быть. Быть не может. Какой же я лентяй! За эти годы написал только десять книг! Но на-писа́л, а не на-пи́сал. Еще сборник стихов готовим…
– Паша, ты не переживай. Балашову твою бы… плодовитость.
– Нечего было уезжать и с либералами любиться. Видели мы тут его перлы, – пробурчал Кеглер, впрочем, без зла, и тут его за рукав широкого пиджака схватил новый гость. Это был мужчина осанистый, с сильным ясным голосом и лицом артиста, привыкшего к главным ролям. Ухватив героя за рукав, он сразу завладел и плечом. Не приложив никаких усилий, он вернул Кеглера на сцену. Тот только и успел что обернуться к Маше и пояснить: «Мой ментор, Солодов Николай Николаевич. Зампред Союза»… Какого Союза? Взойдя на подиум, крупный человек уселся за стол, восстановил порядок в шеренге книг, локоть крепко упер в столешницу. Возле него присел и Паша Кеглер. Зал тем временем почти заполнился. Час презентации подступил к залу. К Аркадию Слонову Маша и Катя подсаживаться не стали. Они выбрали места в среднем ряду, с краешку. Выбор определила Катя – Um schneller abzuhauen falls es mir viel zu anstrengend wird[6]. Мать согласилась, хоть и с оговоркой, мол, с этим «дядей Па-шей» заумь – вряд ли. И попросила формулировать по-русски: «Привыкай».
Герой вечера наполнил стакан водой и сверился с часами. Пора.
– Обождем Турищеву, она – в своем репертуаре. Должна дать себя подождать, – посоветовал Солодов.
– Как наш Портрет, – пошутил Кеглер. Солодов ничего не сказал, только покачал головой. А Паша был не прочь обождать Турищеву. Бессменная секретарь Союза писателей, вопреки годам, все еще была неплоха собой, молодилась в меру, со вкусом. К тому же она благоволила к Кеглеру как к сравнительно еще молодому,