Глава 7
Мухаммад профессор
Кундуз. Лето 2021 – февраль 2022 года
Мухаммад по прозвищу Профессор «отмотал» по тюрьмам гораздо меньше Черного Саата. После того, как их с подельником взяли во Фрехене, известие об аресте махровых террористов, скрывавшихся под видом благочинных еврейских беженцев, в начале 2006 года наделало такого шума среди бюргеров этого благополучного городка, граничащего с Кельном, что затмило возвращение футбольных «козлов»[50] в бундеслигу, Профессор провел на «предвариловке» в кельнской тюрьме «Оссендороф» немногим больше года. В камере его содержали, или держали, одного, при наличии двух коек, а когда водили в «централ» на допросы и на встречи с адвокатом, то переходы между корпусами перекрывались могучими стальными воротами, чтобы, не дай бог, «опасный пассажир» не смог обменяться словом или жестом с каким-нибудь тайным сообщником. А весь зэковский контингент «Оссендорфа» гордился тем, что в его стенах находится мегатеррорист. После суда Мухаммада перевели в Дитц, под Франкфурт. Дитц – это «строгач». Зато адвокат оказалась женщиной дорогой, но с нужными связями, а заплатили за ее труд люди, видимо, не бедные, к тому же наличными. Так что мегатеррористу дали четырнадцать лет как несудимому и не агрессивному, то есть скинули почти вдвое к положенному. К удивлению прокурора, в нем не выявили высокого уровня криминальной энергии и учли, что он – жертва советской агрессии. И вот как раз под выборы президента Ашрафа Гани Профессор оказался на родине, в аэропорту Мазари-Шарифа, а затем – в Кундузе. Он не исхудал и не полысел в тюрьме, он не приобрел тяжелых недугов – разве что изжогу, пародонтоз и боли в спине от нудного, многолетнего проведения ночей на сетчатой койке, провисающей под телом. А еще «белоглазие». Глаза поблекли, выцвели. Хотя зрение не пострадало.
За годы, проведенные в Дитце, Мухаммад так и не смог заново найти ответы на два вопроса: зачем ему жить и зачем умирать. Не то чтобы он засомневался в «их» с Черным Саатом деле. Нет. Бывает, человек идет, идет, его путь далек, и он движется к высокой точке, которую держат перед собой его напряженные зрачки. Но вот падает с неба туша тучи, пыль застилает глаза, и день сменяется ночью. Ты продолжаешь идти, потому что помнишь – цель где-то там. Но уже не видишь ориентира. Воля еще есть, и сила еще не вся ушла в песок сквозь стертые стопы. А ориентира нет… И вот, вернувшись в родные края, Мухаммад, как и многие «бывшие злодеи», занялся бизнесом. Он помогал сводить дебет с кредитом предприимчивым белуджам из Ирана. Эти торговали то дорогой древесиной, которую возили из Кунара в Пакистан, то принимались продавать сухофрукты в Узбекистан (трудное это дело – торговать с узбеками). А закончилось все, конечно же, опиумом. Закончилось лично для Мухаммада – в таком бизнесе он состоять не пожелал. В Дитце, после суда, его уже не ограждали от преступного сообщества, и он перевидал всяких наркош – и оптовика из Ирана, и мелких дельцов из Косова (эти держались одной крикливой кучкой, а тюремный люд звал их «ромами», в отличие от «синти» – те были по большей части ворами, чем кичились и изображали из себя падишахов). Были скуренные до мундштука марихуанщики и конченные героинщики – немцы, и такие же скуренные русские, но почему-то тоже немцы, только попавшие в Германию из стран, которые ласкали ухо Мухаммада близостью к родине – из Киргизстана, из Казахстана, из Таджикистана. Страны, страны… Лица таких немцев напоминали Мухаммаду горбатенькие, морщинистые лица советских солдатиков, пожегших носы и уши афганским солнцем. Так морщится под жаркими прямыми лучами шляпка гриба, оказавшегося без укрытия листвы. Профессор глядел в их глаза и видел одно и то же – тела пока ходят, живут, а души там уже нет. Ей – конец. И духа нет. Черная река. Подходить к Черной реке, оказавшись на воле, он не стал, хотя в тюрьме Мухаммад писал за наркош по-немецки жалобы и просьбы и не сторонился их. Вообще он прослыл среди уголовников грамотеем и полезным сидельцем, и ему легко было сидеть. Даже надсмотрщики обычно были с ним вежливы, им все одно, что террорист, что карманник, лишь бы не доставлял хлопот. Было бы ему легко, если бы не ежечасное сомнение в самом себе. А есть ли в нем душа, или сохранным остался только дух, оказавшийся сохранным в бутыли тела, запаянной сургучом? Бутыль с его Джинном моста. Джинн моста – не вершина, а сумма сущностей пути, взятая вне случайностей поиска, вне метаний сомнения. А душа – это способность угадывать в себе цельное. Она – прибор для обнаружения подобия низшего и высшего. «И, допустим, выйдешь ты за тюремные раздвижные ворота, проскрипят за спиной тяжелые шарниры, и что? – спрашивал себя Мухаммад. – Ты один, без Черного Саата, остаешься еще инструментом для большого смертельного дела?» Немцы сочли, что нет…
Будучи высланным после отсидки в Афганистан, Мухаммад зажил. Отказавшись от карьеры торговца опиумом, он оказался в Кундузе, где устроился каменщиком, а заодно взялся помогать немцам же чертить планы школ и прочих строений и переводил с пушту и дари их инженерам. От темных дел он держался в стороне. Устроиться к немцам ему помогли какие-то правозащитники. Немцы пыхтели, пыхтели над его биографией, но инженер-переводчик им был нужен, и они плюнули на скверную графу. Мало ли тут террористов… Каждый второй. Что же, не работать теперь?
Но однажды знакомый переводчик-таджик, поработавший в немецком штабе, пришел к Мухаммаду и поделился секретом, что немцы не просто так согласились, а их об этом попросили американцы. Американец. Важный американец приехал к немцам из самого Кабула и сказал так: «Возьмите этого доброго дейханина на нормальную работу. Он перевоспитался. Что он тут мается в Кундузе без нормального дела? Не дай бог, возьмется за старое». А добрый дейханин Мухаммад не удивился. До него и прежде этого доходили странные истории, которые стали случаться вскоре после того, как армия пришельцев разгромила талибов, загнала остатки их отрядов в горы, а остальные повстанцы разбрелись по домам. Первым, кто поведал Профессору такую историю, был кровельщик Хасан, немолодой уже пуштун из Урузгана,