Рассказ, прочитанный Катей, а написанный Балашовым и озаглавленный им как «Сорок Геббельсов».
17 ноября 1865 года – день рождения лейпцигского профессора Мебиуса, чьим именем названа обладающая единственной поверхностью лента. По легенде, геометр открыл ее, наблюдая за платком на шее горничной.
1. Река
Я не разговаривал с сыном месяц. На то были причины. Хотя, по сути, я не разговаривал с ним год. Мы живем по разные стороны большой реки времени. Я оседлый народ, он – кочевой. Отличны привычки, отлична мораль. Отличны сказки и были. Иногда мы встречаемся на единственном оставшемся мосту. Вечером, у экрана. Но и здесь осуществить переправу непросто. Ожидают разочарования. Особенно они ощутимы для меня, когда касаются формообразующего. Литературы. Истории. Истории последней мировой войны, например.
Местное, вестфальское телевидение показывало фильм о войне. За два дня до коммунальных выборов это обнадеживало. Хотя… Мы называли ту войну Великой Отечественной, здесь за это словосочетание ругают в школах, его вычеркивают редакторы самых «неполиткорректных» немецких газет. Я знаю, я успел поработать в нескольких. Здесь говорят о войне на Восточном фронте. Хорошо. Хоть так. Если здесь не вспоминают 8 мая, зато отмечают высадку в Нормандии, то пусть будет война на Восточном фронте…
Мы смотрели с сыном кино. Я считал полезным этот вечер вдвоем. Хоть что-то с моего берега… Долго сидели молча на диване. Потом я спросил у сына, знает ли он, кто такой Геббельс. Он предположил нечто из истории немецкого футбола.
Тогда я кричал в него страшные слова. Мой дед дошел до Берлина, сводная сестра бабушки погибла в Бабьем Яре. Он сказал, что не хочет думать о плохом и о хорошем так, как думаем мы, и история не волнует его, поскольку мир поступательной справедливости оказался ложью, и оттого на смену ему пришел век хип-хопа. А еще он добавил, что скинхеды живут в соседнем подъезде, но о Геббельсе знать не знают. Я ответил, что век хип-хопа уже вытесняется веком Смертника, но им этого не заметить. Последнее слово осталось за мной. Мы разошлись по спальням. Каждый на свой берег.
Мне плохо спалось в эту ночь. Было душно, грезилась муть, не оставившая ясного следа в памяти. Но я был рад и ей: мне уже годы казалось, что молодость моя закончилась на той черте, перейдя которую, я перестал видеть сны. Маленький, юный и даже уже взрослый я был богат ночной фантазией, а потом я стал много трудиться. Пишу книги. На сны не растворяется окошко.
Утром я, несмотря на голод, поднялся поздно. Шла суббота. Желудок напоминал об отсутствии ужина. Сын ждал меня на кухне. Это удивило. По субботам сын старался вставать тогда, когда я уже отправлялся в кабинет, писать. Я, увидев его, поинтересовался, что привело его в бодрость в столь ранний полуденный час. «Плохо спалось после фильма, папа. Снилась ерунда».
– Расскажи мне.
– Зачем?
Я объяснил ему про примету: передай дурной сон, не сбудется. У меня возникло странное чувство, как будто после долгого лыжного бега в одиночку я приложил к щеке снег. И бежать дальше легче. Он подумал и передал мне сон.
2. Сон сына.
В поселке Брюгген жила корова. Дети прозвали ее Геббельсом. Они так и кричали ей: Геббельс, Геббельс!
У нее был длинный, зеленый язык. Может быть, это от травы. А еще она была добрая, корова Геббельс. Всех лизала зеленым языком. Сосед Густав попросил ее, и она покрасила ему языком забор. Он намеревался выкрасить и дом, но тут случились выборы. Перед выборами из города приехали следователи. Их вызвали, потому что школьный учитель послал куда-то письмо. В письме он сообщил, что в поселке есть Геббельс. В городе очень напугались перед выборами, ведь в восточных землях в силу входят неофашисты. Там они пройдут в парламент. Вот город и послал следователей. Жарко, но один из них носил черный кожаный плащ, на втором красовалась кепка из кожи. Дети говорили, что это кожа крокодила. Следователи долго ходили по поселку, но никто им не хотел говорить, где Геббельс. А учитель не знал. Откуда ему знать, где корова Геббельс! Он ведь учитель по физике. Следователь звонил в большой город, пожаловался на жителей, что не выдают Геббельса. Из большого города приехали полицейские. Их было много, все в кожаных черных плащах. Они искали, искали и нашли Геббельса. И убили ее. Расстреляли. Да, а еще я забыл: Геббельс разговаривала и смеялась. Ее прятал у себя дома Густав.
3. Лента Мёбиуса.
В телефонном справочнике большого города Кельна я не обнаружил ни одного Hitler-а, зато около сорока Göbbels-ов, шесть Göbels-ов, одиннадцать Goebels-ов и даже одного Goebelsmann-а. Наличие Goebels-ов и Goebelsmann-а навело на мысль об успехе денацификации, но не обрадовало. Сорок Göbbels-ов удивили, не ожидал. И удивили отчего-то приятно. Как будто эти сорок Гебельсов опровергали сон сына.
Я отложил толстый справочник и углубился в мысли о реке времени, разделившей нас с сыном. Бабушка когда-то рассказывала мне о том, как менялась власть в их поселке, в украинских Рамнах, на складке десятых годов прошедшего, революционного века. Красные, Деникин, страшный Симон Петлюра. Погромы, погромы. Страх. Надежда на покой и волю. На волю, как покой. На жизнь на одной стороне реки. Ну, хотя бы три поколения, хотя бы столетие! А я, маленький, представлял себе ПЕТЛЮРУ. Он мне снился черный, с усами, похожими на петлю. То я одолевал его, то он меня. Мне было скучно спать без него. Потом он, то есть я, вырос. Кто он Петлюре, кто ему Петлюра… Мне стали сниться женщины. Бабушка