Беспокойство у Клагевитца частенько находило выражение в том, что его охватывала безудержная жажда пива. На полпути к Гамбургу он не выдержал, заехал на большую заправку, припарковался у ресторана. И вот тут ему показалось, что он – не один. В том отношении не один, что за ним присматривает чей-то глаз. Исключать этого при его роде занятий никогда нельзя, тем более если встречаешься с чужими начальниками. Свои могут повесить хвостик. Но седьмое чувство подсказало, что здесь – чужие. Он поел не спеша, выпил стакан родного «Фленсбурга», поглядывая сквозь стекло на машины, снующие то туда, то сюда, то на парковку, то с нее. Вернувшись, наконец, к своему автомобилю, он на всякий случай, как бы невзначай, проверил накачку шин и обнаружил, что оба задних подсели. Не став от греха подальше продолжать осмотр, он вызвал ADAC, а сам пошел посмотреть запись видеокамеры, чего ему, конечно же, не позволили, сославшись на конфиденциальность частных данных. Он не стал спорить, дождался «Желтых ангелов»[166], выпил еще пива, не спеша, избегая обгонов и держа дистанцию от грузовиков, продолжил путь. Так он добрался до дома без происшествий.
Глава 32
Клагевитц с Вали в Бонне, и в Кундузе, и в зиндане в Кабуле
Бонн, Кабул, Кундуз. Июнь 2022 года
Оказавшись дома после политинформации в Берлине, Христоф Клагевитц сразу же написал в «телеге» свое первое письмо Балашову. Он сообщил, что обращается к писателю, едва узнав о случившемся с ним и с его приятелем-журналистом. Справился, обеспечен ли он лекарствами, и выразил сожаление, что его забота имела вот такие неприятные последствия, которые он никак не мог предугадать… Спросил, как сам Игорь считает, не их ли невинная беседа тому причиной, и подтвердил, что не просто по-прежнему серьезно относится к тому, что было сказано между ними, но даже больше прежнего ему требуется поэтическое провидение Балашова. Без него не связать нестыкуемое. Намекнул, что скоро может увидеть давнего балашовского знакомого. «Если вас заинтересует развитие художественного образа в новых временах и новых обстоятельствах, дайте мне знать».
В этом немец не слукавил. Вскоре после Берлина он снова засобирался в Афганистан. Странное было у него настроение, как будто летит в последний раз. За несколько дней до отлета он в Гамбурге встретился со своим бывшим помощником по гуманитарным делам, с Вали. Пуштун его обнял при встрече, прослезился, только что руку не поцеловал. И принялся сетовать на свою беженскую жизнь во Франкфурте. Все лучшее – украинцам и украинкам, а их – как рыб в теплом море. Там и акулы с золотыми зубами, и пираньи, и всякая суетливая селедка… (В рыбах Вали толка не знал и называл всех подряд, создавая их силой воображения.) Женщины наглые, уже немки от них стонут. Уводят их мужиков, и все тут. Просто предлагают себя открыто. А немец такой товар берет и берет, не понимает, кого сажает на шею. Мужчины, парни, хохлы – еще хуже. Наркоманы, алкоголики, драчуны и, главное, убеждены до самых пяток, что им здесь все обязаны. Не беженцы, а цари морские. Драки с афганцами постоянные. Несправедливо это, афганцы вместе с немцами работали и даже воевали, немцы сами в Афганистан пришли, хотя их не звали, они разворошили улей, а теперь своим предпочли этих, безродных. Почему безродных? Потому что и не русские, и не нерусские. Так понятно? Вали даже сердился, он уже будто бы ругал Христофа.
– В дискаунтах «Алди» и в «Лидле» хохлы прут без очереди, толкаются, ругаются, как нацисты. Началась и другая напасть – их заселяют в квартиры, в дома, а наших оттуда выселяют за город, в какие-то коровники…
Вали еще много на что жаловался и, наконец, пришел к трем умозаключениям. Первое состояло в том, что лучше бы он остался в Кабуле, с талибами. Второе касалось Германии – от беженцев-украинцев она и погибнет. Почему? Потому что другим беженцам это раньше или позже надоест, и начнется такое, чего немецкая полиция в самом страшном сне не видела. Да какая тут полиция, смех один… Третье его соображение противоречило первому, что не вызвало у Клагевитца никакого удивления – скоро к Вали переедет родственник из Кабула, и он озабочен, как бы его, врача, устроить здесь на работу, потому что жизни при муллах толковому человеку нет… По части второго умозаключения Христоф тоже возражать и переубеждать афганца не стал, существование у беженцев от талибов в самом деле стало не сахар, а на первое в ответ напомнил, что Вали мог бы остаться в Кабуле, но, весьма вероятно, в висячем состоянии как пособник агрессоров и захватчиков. Если под горячую талибскую руку попался бы… Но афганец будто не расслышал таких слов и заговорил о том, что при муллах не так уж страшно, а если приспособиться и вступить в их ряды, то кошт, какой-никакой, а будет. Там Вали никто не назовет чучелом бородатым и из очереди не выпнет…
Христоф отметил, что его человек одет с иголочки, по-европейски, и уже бойко разговаривает на немецком. Быстро, однако, освоился. Способные, черти, умеют выживать. Рыбы… Рыбы в воде. Подумалось, что эти и нынешнего немца, пожалуй, переживут, как бактерии переживут сложные организмы. Тут он одернул себя. Он ведь не расист, он по-своему любит и ценит Вали, а с таким, как Мухаммад, ему вообще интересно.
Когда жалобы афганца исчерпались, Клагевитц перешел было