– Никакого парадокса. Подумайте, вы – с Востока, вам по силам разобраться. Кстати, по фирме прошел слушок, что ваши бородачи дурно на вас повлияли в смысле отношения к русским… Но тогда тем более – удачи. Фроес шаффен[162].
Впервые Клагевитц заметил, что у Клейста по бокам два золотых верхних зуба… Таких уже сто лет как не ставят немецкие дантисты. Старый германский черт… В знак почтения он склонил голову и прищелкнул каблучками, сомкнув друг с другом пятки. Но не ушел, а решил напоследок попробовать провести разведку еще раз. На голубом глазу он от имени Балашова высказал, немного дополнив, ту мысль, которую сам услышал в Кабуле от сильно нетрезвого полковника бундесвера.
– Возможно, коллеги перепутали. Я с интересом читал современного русского писателя, который как раз пишет о нас. Балашов. Не слышали? Он долго жил среди нас, недавно вернулся в Москву. Знаете, что мне, иностранцу, показалось важным? Он написал, что немец утерял одно из основных свойств интеллекта – способность к дифференциации. При этом немец никогда не отличался способностью к синтезу. Для этого немцу был нужен русский. И наоборот. Да, немец сохранил способность к другому признаку интеллекта – к дефиниции и к анализу, к разъятию целого на части. Что ошибочно принимают за немецкую рациональность. В свою очередь, истинная немецкая рациональность ограничена умением рационально выбирать – по-вашему, в вашей терминологии – ноль или единицу, – тогда как оказывается немец в самой ситуации необходимости выбора чаще всего ввиду собственной метафизической иррациональности… Как вам? Может быть, наш с вами коллега не такой уж дуралей, и нам действительно нужны русские?
Клейст снова надел очки, снова всмотрелся в лицо Клагевитца, словно успел позабыть его черты.
– А я ошибся. Мне стоило бы опасаться вашей докладной. Но, даже если вы кое-что додумали за этого писателя, в мысли есть штоф, ткань, материя. Мысли следует беречь больше, чем их носителей. До свидания, Клагевитц. Удачи…
Сказать, что Христоф покинул кабинет Клейста озадаченным – это не сказать ничего. И меньше всего его озадачили рассуждения о «Байройте». Не до того. В жизни каждого умного человека случаются события, которые не поддаются однозначному объяснению, и логика здесь бессильна. Немцу трудно, почти невозможно признать это утверждение, но Клейст прав, борода у Клагевитца выросла на Востоке. А тут еще и профессия. Парадокс фирмы, сотрудником которой он состоит, заключается в том, что, с одной стороны, ты ничего не должен делать, не будучи уверен в том, кто на твоей стороне, но переверни лист на оборот, и там записано, что в этой профессии ты никогда не должен быть уверен, будто некто – на твоей стороне. Хотя жизнь – это ковер, который, собственно, соткан из парадоксов. Сама жизнь человеческая как физическое явление – это парадокс, поскольку энергия ее созидания, если ее посчитать в цифрах, гораздо ниже энергии, которая движет сложносоставленный живой организм. И куда девается эта энергия, когда наступает смерть? Мухаммад в Кундузе в дни их первых встреч задал ему этот вопрос, который, по словам афганца, не оставлял его долгими ночами в тюрьмах. Вопрос о сущности живущего и отличии живущего от жизни в целом. Мухаммад был убежден в том, что для его наставника, Керима Пустынника, вообще не существовало парадоксов… Христоф знал цену подобным восточным штучкам с извилистыми орнаментами, но как бы ему самому сейчас хотелось посоветоваться вот с таким Пустынником… «Почему старый волчара из „русского сектора“ вытащил на беседу именно тебя, „афганца?“ К чему он на самом деле клонил, к чему вел ее, эту беседу?» Если отвлечься от эмоций, то Клейст связал три сущности – это Афганистан, русских и ядерный удар. Он что, тоже в курсе тайной миссии? Или уже все только об афганском уране и думают, да еще связывают это с войной против русских? Но как? Спокойно… Клейст ведь обозначил цель – создать условие для окончательного, для безвозвратного изничтожения русского. Или на самом деле весь разговор был затеян ради одной фразы об освобождении Немца от чувства вины? Нет, бессмысленно искать на скудном материале резоны Клейста, их можно придумать с десяток. Итак, три сущности и два послания – британцы за плечом, и слух о симпатии к русским? То есть все-таки корень, общий знаменатель – Балашов.
Озадаченный выше меры, но внешне вполне благодушный, Христоф шагал по центру Берлина. Ему хотелось бы поговорить с коллегой Людвигом, который тоже участвовал в собрании. Однако оба они остереглись общаться там, и только обменялись обычными приветствиями, да пару раз переглянулись многозначительно во время доклада яйцеголового. Клагевитц заметил, что после доклада Людвиг задержался в фойе и скорее всего хотел обменяться мнениями, а заодно наколоть встречу, но тут Христофа перехватил Клейст. А после беседы с саблезубым бородач решил не перегружать своих ангелов и Людвигу ни звонить, ни писать не стал. Зато он набрал номер массажного салона и вскоре оказался в окружении трех таек. Его уложили на живот и принялись массировать огромную спину, сперва осторожно, а затем все неистовее. «Сколько же силы и упорства в азиатских пальцах», – в который раз подивился немец, бывший нередким гостем этого заведения. Когда по прошествии часа тело мужчины обрело мягкоть теплого пластилина, две тайки удалились, а самая шустрая и самая крохотная из них, Тая (так, во всяком случае, ее называл этот посетитель), осталась, раздевшись до окончательной своей наготы. Клагевитц лениво перевернулся на спину. Тая собралась заняться долгими приятными хлопотами, но он мягко ее приобнял, притянул поближе голову к губам, поцеловал за ухом и попросил принести тот телефон, который он в прошлый раз подарил ей. Она кивнула, куда-то нырнула, и через минуту кнопочный хэнди был в ее руках.
– Ты же не отключала его? – уточнил Христоф.
Девушка улыбнулась, обнажив два крупных передних заячьих зуба. Ими Тая, как клеймом, любила оставлять следы на его теле. Тогда он взял телефон и посмотрел полученные СМС. Сообщение было и поступило несколько часов тому назад. Христоф удовлетворенно хмыкнул, вернул прибор и уже через минуту отдал свое тело на ее волю. Так прошел еще час, хотя время Клагевитца в близости с этой женщиной текло скачками, то замирало, то неслось с русской горки круто вниз и вниз, и ему по логике физики следовало бы оказаться где-то на дне ущелья, а он в конце ощутил себя на вершине скалы… И снова тайка его перевернула на живот, положила на шею горячий льняной шарф, пропитанный благовонием, а второй шарфик, размером с