Сербов дошел до памятника на Тверской. Присел на холодную скамью. Голова поэта была хорошо видна в свечении, распростертом над городом. Сербов долго, протяженно глядел на затылок. Голубь. Подумалось о разном. Вот зачем, действительно, сейчас Пушкин? Есть ведь прекрасные песни… Имелся бы у него, Аркаши-джана, талант к поэзии, он бы сочинил песню о чем-нибудь. О чем? О чем-то военном, как в старых кино. «Темная ночь». Да, что-нибудь такое. Жена дома, а он защищает, он спасает, и он любит. Но Пушкин что-то очень правильное написал о любви. Что? Точно не помнится, зато в памяти тела, в памяти живота, так сказать, осталось томление причастности к чему-то… к чему-то сродни вкусу при целовании губами девичьих губ… А ведь он юношей то стихотворение, из которого – не помнится, прочел, а никого еще не поцеловал… Прочел, и вкус у нецелованного юноши Сербова на ткани души остался такой, что плакать хотелось от любви. К кому? Ко всему! Сербову нынешнему подумалось, а родились бы на свет стихи про темную ночь в сердце и животе того, кто их сложил, не знай он Пушкина? … Мелькнула мысль, не попроситься ли на фронт. «Нет, и не отпустят, и не для того он… Кто тогда выявит Укра?» Еще разное приходило ему на ум. Отчего, когда вот так, сидишь, не спеша домой, хоть и пообещав – и тебе действительно думается? Что же за стих был?
А домой не хотелось. Он выбирал, кому позвонить: Логинову или Громаде? Три пути. Налево пойти, направо пойти? Рудик по-своему прав, метафизика опасна, ее ртутный пар незаметно впитается в кожу и от него не избавиться. Третий путь – остаться тертым чиновником, который решал задачи безо всяких метафизик, и сухо, цинично, умно использовать Логинова, Громаду, мутного Балашова. Так использовать, чтобы они не помешали его карьере, наконец… Но вот какое дело – ему давненько не доводилось выбирать по-крупному. А настоящего офицера, настоящего мужика, жизнь то и дело должна ставить перед выборами. Он вспомнил справку о Логинове, которую едва ли не выучил наизусть. Один непрерывный выбор. Нет, никакой зависти он к Логинову не испытывает. Разве что к тому взгляду, которым седого высокомерного господина в присутствии других мужчин одарила маленькая, немолодая и чертовски привлекательная еврейка. Маша… Запомнилась ему Маша… Дурачок еще капитан Гаспарян, с его длинноногими… Длинношеее. Три «е». Когда-нибудь заменят на одно «ё». Ох уж эта русская речь… Но сильные люди, сильные мужчины – это ведь фигура речи. Сильный в одном, обязательно слаб в другом. Только слабак в силах враз отказаться от курения навсегда. Парадокс, один из бесчисленного ряда. Аркадий Сербов, не спешащий домой, замерший на скамеечке возле Пушкина – выбирает. Позвонить Логинову – это путь воина, собравшегося воевать с чертями. Позвонить Громаде – это вступить в бой с самим дьяволом…
Уже изрядно затемно, так никому не позвонив, Аркадий вернулся домой. Жена вышла к нему в коридор, включила свет посильнее, присмотрелась к его одежде, к бороде, усмехнулась. Ему хорошо знакома вот такая ее усмешка. Он ненавидел такую усмешку. А тут обнаружил, что ему все равно. Нет, не все равно, а, как выражается их сын, ему «ровно». И жена, высокая, статная женщина, считающая себя дальновиднее и прозорливей мужа, моргнула и отвернулась, вместо того, чтобы продолжить привычную игру взглядов. Из коридора она, не сказав ни слова, поспешно ушла в спальню, достала из сейфа записную книжку и занялась подсчетом, сколько у нее и у них денег отложено на счетах и в кубышке. Обычно она проделывала эту процедуру раз в полгода, так что нынешнее обращение к сейфу было внеочередным. Выйдя немного успокоенной, она окликнула Сербова: «Голодный? Ужин греть?» И услышала, что муж в кабинете с кем-то говорит по телефону. Обождала немного, потом подкралась к двери, вслушалась в разговор… и не поверила своим ушам. О чем? О Пушкине? Муж – о Пушкине? Какого дьявола, что он-то понимает в Пушкиных! Крайне подозрительно это. Крайне. Услышать бы голос на том конце связи… Но нет, она Сербова знает, у него черта с два услышишь, с кем.
Женщина вернулась на кухню и оттуда несколько раз крикнула, что ужин греется. Воспользовавшись отсутствием ответа, снова подошла к двери и распахнула ее:
– Аркаша, ужин. Ты плохо стал слышать?
Сербов извинился перед собеседником или собеседницей, прикрыл трубку рукой и отвел ее в сторону, к плечу, как делали раньше, в советские еще времена телефонов с гибкими кручеными проводами.
– Ты вот как считаешь, жена, что важнее мой ужин или теракт с осквернением Пушкина?
Жена, конечно, устыдилась бы своего поступка, и, конечно, она готова была бы признать, что Пушкин важнее ужина – если бы это был просто ужин, а не ужин, приготовленный ею. Полезный ужин с ингредиентами из проросшего зерна. Так что женщина захлопнула дверь с внешней ее стороны и надолго закрылась в ванной комнате… И не услышала, как муж снова оделся в «наружнее» и вышел за порог.
Глава 31
Клагевитц с Клейстом и с Кранцем в Берлине
Берлин – Бонн. Июнь 2022 года
В середине июня в центральном офисе «фирмы» в Берлин-Митте прошел внеочередной Великий хурал, на который начальники призвали сотрудников из разных бюро. В том числе были и те, кто относится к Боннскому аппарату. Кое-кого вернули из отпуска. На собрании прибывших посвятили в общее положение дел. Кто-то из знатоков истории пошутил, что собрание напоминает ему о законе повторяемости событий, потому что в КГБ СССР тоже проводились политинформации. Шутка, впрочем, осталась не понятой. Вел собрание сам шеф всего и вся, но просвещал худой, длинный, яйцеголовый тип из Берлина, похоже, из мидовских, хотя представился он экспертом некоего аналитического института, связанного с DGAP[154]. История для дурачков… Яйцеголовый