– Просто так ляпнула. Но, как видишь, сработало.
– Ну, ты у меня и хитрая же лиса!
– А то!
И они отправились на Красный проспект, где располагался штаб Сибирского военного округа. У входа висел транспарант: «Летать ты вовсе не обязан – Сиблета членом должен быть!» Причём первая половина откололась и повисла, наглядно показывая, что летать вовсе не обязательно.
– Сиблет это что? Сибирское лето? – спросила Мария.
Потом выяснилось, что это лётный клуб, собирающий средства на создание в Ново-Николаевске собственной авиации.
Начальником СибВО тогда являлся начдив Ян Петрович Гайлит, добродушный латыш, у которого глаза начинались сразу под бровями, без век, а на переносице сидело пенсне. Он пообещал как можно скорее решить жилищный вопрос и распорядился накормить нового комиссара ВХО и его жену в столовке, где им подали гороховые сосиски.
Так начиналась их долгая жизнь в городе на Оби.
Пешком от «Метрополя» до СибВО минут сорок. В городе уже имелось автобусное сообщение – два старых трехтонных грузовика «Уайт» с прикрепленными к ним легкими кузовами на дюжину пассажиров. Но цена обжигала кипятком – десять рублей за каждого! Сто ленинских кирпичей! С ума сошли, что ли? Зато есть ноги, и они бесплатные. Правда, с приездом Драчёвых город решительно взялись мостить, и всюду шли работы, там и сям приходилось перепрыгивать через кучи камней, особенно как раз на Красном проспекте. А добродушный Ян Петрович никак не спешил их переселять поближе к СибВО, и приходилось по ночам слушать миловановские скрипы и ахи.
Зато не такой добродушный и тоже латыш начдив Роберт Эйдеман, распространяя вокруг себя сердитость, быстрее решил квартирный вопрос, и Драчёвы переселились на Красный проспект. Теперь стало всего десять минут пешком.
Переселение запомнилось ещё встречей трёх велосипедистов Государственного института физкультуры, выехавших из Москвы в кругосветное путешествие за Урал, через всю Сибирь и далее. В то голодное, но удивительное время всякое подобное событие встречало сильную волну энтузиазма советских людей. Троицу самокатчиков, как тогда называли велосипедистов, приветствовали огромные толпы народу, и в толчее Павел волновался за Марию с её большим животом, ведь до родов оставалось всего шесть недель.
А на последнем месяце беременности случилась ещё одна тревога – в конце сентября по городу пронёсся, сметая всё на своём ходу, сильнейший ураган с дождём, а Мария как раз шла по улице, сначала едва не попала под вырванное с корнем дерево, потом – под снесённую с одного из бараков жестяную крышу.
Но всё, слава богу, обошлось одним испугом, и 3 октября в семье Драчёвых благополучно родилась первая дочка. Светлоглазая, вся в отца, а ещё тогда появилось выражение: «как под копирку», имея в виду копировальную бумагу для пишущих машинок, которую вновь стали в достаточных объёмах производить после Гражданской войны. А назвали девочку в честь тётки, сестры матери, Надеждой. Причём та Надежда Павловна и эта Надежда Павловна. Новоиспечённый отец перечить не стал:
– Вся страна живёт надеждой. На светлое будущее. На то, что построим коммунизм. На то, что еды станет вдоволь.
И как-то впрямь с появлением Надюши жизнь заметно сделалась лучше. Коммунизм пока ещё лишь слабо светился где-то очень далеко, за Кудыкиными горами, а светлое будущее встречало их с каждым новым днём. И еда – появилась!
Павел получал на службе сорок рублей в месяц – средний заработок рабочего. Цены в магазинах стали приемлемыми: белый хлеб – двадцать копеек за килограмм, ржаной – две копейки, сахар – восемьдесят копеек. На рынке мясо за килограмм – шестьдесят копеек, сливочное масло – рубль двадцать, яблоки – сорок копеек, на рубль – три арбуза. На охотничий рынок привозили дичь, на рыбный – обскую рыбу, и эта свежатина обходилась ещё дешевле. К осени появилось много овощей и орехов, а на площади Ленина, бывшей Базарной, подешевело мороженое, которое круглой ложкой зачёрпывали из бездонного лотка.
Так что, два скелетика, переехавшие из Омска в Ново-Николаевск, постепенно обретали человеческий вид, каковой положено иметь гомо сапиенсам при регулярном питании. И на новогоднем столе при встрече 1925 года было интереснее, нежели год назад в Омске.
А вот театров в Ново-Николаевске не существовало вообще! До революции, говорят, имелся какой-то захудалый театрик «Альгамбра», но его давно уже и след простыл. А сейчас разные заезжие труппы выступали там и сям, где только можно, но качество постановок низкое и всё какое-то «Мистерия-буфф», трескучее, крикучее, якобы революционное, мол, долой Островского, прочь Станиславского, к едрене фене Чехова и даже Горького не надо! А вместо всего этого – сплошная акробатика.
Павел скучал по хорошим театральным постановкам, а Мария так и вовсе тосковала. Синематограф тоже не радовал, все эти ужимки сильно загримированных актёров раздражали. Потом появилась картина Дзиги Вертова «Кино-глаз», о которой шумели, как о выстреле пролетарского искусства по замшелым окопам буржуазного кино, Павлу поначалу даже понравилось документальное мельтешение советской жизни на экране, но вскоре он разделил мнение жены, что в искусстве важен сюжет, а не «что вижу, то и пою». И «Стачка» новоявленного и распропагандированного режиссёра Эйзенштейна не понравилась обоим, всё то же мельтешение, лупит по мозгам, а в сердце не проникает.
– А мне надо, как у Пушкина. «Порой опять гармонией упьюсь, над вымыслом слезами обольюсь», – говорил Павел.
– Полностью с тобою согласна, мой дорогой, – кивала Мария.
Оставались книги. К тому же и до Ново-Николаевска докатился запрет на платное использование читательских фондов. Покупать для собственной библиотеки – пока мечта, зато в местных библиотеках есть чем поживиться. В основном читали дореволюционную литературу, потому что нормальных советских книг что-то не появлялось. Возник новый Толстой, вернувшийся из эмиграции – Алексей Николаевич, но его марсианский роман не слишком пришёлся по душе, хотя помечтать о будущем покорении Марса понравилось обоим. Красная планета, почему бы ей не стать советской?
Постоянно спорили по поводу стихов Есенина и Маяковского, первый казался певучим и лирическим, но не выражал советских идей так, как хотелось бы; второй выражал, но его стихи напоминали кино-глаз, били по мозгам и бесили своими лесенками, о которых все судачили, что так больше платят.
Накануне восьмой годовщины Октябрьской революции по всему городу решили провести общенародный конкурс на новое название. В организациях проходили голосования, в бюллетенях красовалось аж пять десятков вариантов.
К тому времени Сибирским военным округом командовал уже не латыш Эйхман, а еврей Лашевич. Во время революции он руководил отрядами солдат и матросов при захвате почты, телеграфа, госбанка, Павловского военного училища. В Гражданскую воевал то на Восточном фронте, то на Южном, то