– Вы такая мудрая, Мария Павловна! Вам сколько лет, простите?
– А что, в двадцать три года нужно быть глупенькой?
– Да нет, я согласен со всем, что ты говоришь. Анна и впрямь пустышка, Вронский в своей любви потерял себя как человек дела. И мужчина действительно должен себя посвящать не только любви к жене и детям, но своему призванию, которое должно приносить пользу людям. Но…
– Но что «но», Павел?!
– Но всё-таки я читаю Толстого и испытываю магию его слова. И забываю обо всём, что ты сейчас выставляешь.
– Магия какая-то!..
– Да, магия слова. Есть такое понятие.
– Мне это непонятно. Ты, человек аккуратный, строгий, даже педант, и говоришь про какую-то магию. Выкинь её из головы.
– Не могу, она мне нравится. Или ты взяла курс на моё переустройство? Учти, я не глина, из меня горшки лепить не получится.
– Больно мне надо!
– Вот то-то же!
– Попрошу не прикрикивать на меня! Ладно, не буду из тебя ничего лепить, ты уже до меня слеплен. И слеплен довольно крепко. Давай обнимемся, крепыш мой!
– Другое дело.
– И всё-таки, возвращаясь к этой твоей Анне Карениной…
– Моей?!
– Ну не твоей, не твоей. Вот смотри, там у Толстого чётко сказано, что телесную близость с Вронским Анна воспринимала чуть ли не отвращением. Разве это любовь? Вот я люблю тебя, и испытываю с тобой только наслаждение… Обними меня ещё крепче, целуй!..
И не только из-за противоположностей в суждениях, а и по поводу разного отношения к самой книге случались стычки. Павел считал, что нельзя одновременно есть и читать.
– Ведь суп летит во все стороны, а у тебя книга раскрыта прямо перед тарелкой. Брызги же.
– Я что, неаккуратно ем?
– Да вон же, пятна на странице появились.
– Жизнь всегда оставляет пятна.
– Но можно же этого избегать. А ты читаешь и ешь одновременно суп или компот. Это возмутительное…
– Свинство?
– Ну, не свинство…
– Хочешь сказать, что я свинья?
– Нет, не свинья…
– Кто же я? Договаривай.
– Свинка. Причём, очень хорошенькая.
– Хрю-хрю!
– Ладно, ешь как хочешь. В конце концов, через двести лет по этим пятнам учёные установят, чем питались советские граждане зимой 1923 года.
Они ссорились и быстро мирились, мирились и снова ссорились, и вновь мирились. Люди называют это первое время молодожёнов притиркой. Если притёрлись друг к другу, наступит лад, а если не смогли, то так и будет всё сикось-накось.
Незабываемая встреча нового, 1924 года! Впервые вместе. Весь вечер танцевали всё в том же особняке, где и расписывались. Играл оркестр, нарядная ёлка сверкала огнями, в буфете продавалось скудное угощенье, но и без него душу распирала радость.
Ещё у всех на памяти сквозило, что девять лет назад царь Николай запретил этот праздник как вражеский, мол, он к нам пришёл от немцев, а с началом войны, очень разъярившись на своего родственника кайзера Вильгельма, русский император объявил войну всему германскому. Петербург переименовал в Петроград. Хотя Шлиссельбург, Екатеринбург и Оренбург оставил, бутерброд не превратил в маслохлеб, галстук – в шеебрюх, парикмахера не переиначил во власодела, фейерверк – в огневушки-поскакушки, а фрейлин не стал называть девчатами.
Ленин любил Новый год и ненавидел царя Николая, а потому, придя к власти, вернул людям новогоднюю радость, нарядную ёлку, подарки, хороводы, самолично развлекал детей в Сокольниках.
Впрочем, сейчас о Владимире Ильиче приходили только печальные новости, он сильно хворал, в печати скреблись сводки о его здоровье, а 21 января лица газет почернели от сообщений о том, что первый председатель Совета народных комиссаров СССР скончался от кровоизлияния в мозг как следствия атеросклероза сосудов.
– Он был головой революции, вот почему смерть, как явление контрреволюционное, ударила его именно в голову, – печально произнёс Павел Иванович.
Подобно многим другим советским людям, Драчёвы тяжело переживали смерть вождя, словно умер некий общий предок. А потом в их семье сквозь кору скорби, одолевшей жителей первого в мире государства рабочих и крестьян, пробился росток радости – Мария оказалась беременной.
Омск постепенно передавал бразды правления Сибирью другому городу – Ново-Николаевску, туда перебирались главные учреждения, включая штаб СибВО, даже газета «Советская Сибирь».
Через полгода после женитьбы Павла Ивановича назначили комиссаром военно-хозяйственного отдела Сибирского военного округа. Если короче, то по принятой тогда повсюду привычке всё превращать в аббревиатуры – военкомом снабокра. А доселе он числился как помначснабокр. И молодая жена стала иногда в шутку звать мужа «мой милый снабокр».
Прощай, Омск! Драчёвым предстоял переезд в Ново-Николаевск. Непредвзятую и объективную характеристику написал Павлу Ивановичу в дорогу начснабокр Руднев. Помимо хвалебных фраз про то, как он сил не жалеет, дисциплинирован, аккуратен, в работе усидчив и по его способностям нужно предполагать в будущем вполне самостоятельного работника, там попадались и такие любопытные пассажи: «большой законник, порой даже формалист», «хромает способность военным языком выражать свои мысли», «до крайности самолюбив» и, о ужас! – «марксистски развит недостаточно». Что тут поделаешь, если произведения русских писателей-классиков Драчёв глотал куда охотнее, чем несъедобные труды классиков марксизма.
Ново-Николаевск после Омска производил худшее впечатление – мощёных дорог почти нет, кругом грязища, здания в основном уродливые, на Николаевском проспекте лишь сияет своим величием Александро-Невский собор в неовизантийском стиле, с недавних пор принадлежащий обновленцам, а сам проспект уже никак не Николаевский, а Красный, и ходят слухи, что и город скоро переименуют в Красносибирск.
Поначалу их поселили на улице Революции, бывшей Дворцовой, в красивом здании гостиницы «Метрополь», в длинном узеньком номере, пообещав вскоре переселить в большую квартиру. Оказалось, это даже не отдельный номер, а комната в номере, разделённом фанерными стенами на три части. И хорошо ещё, что им досталась не середина, а бок, у которого правая стена всё же каменная. Слышно лишь соседа слева, ночью у него долго звучал женский смех, потом недолго скрипела пружинная кровать, раздавалось тихое «ах!», и всё умолкало.
В первое утро этот сосед по фамилии Милованов пришёл знакомиться, а познакомившись, спросил:
– Ленинские кирпичи уже купили? – и показал некое подобие колоды игральных карт, только вместо изображений королей, дам, валетов, тузов и цифр на них красовалось: «Кирпич на Дом памяти В.И. Ленина 10 коп.». Решением бюро новониколаевского губкома РКП(б) выпускаются бон-карточки на изыскание средств для строительства здания-памятника «Дом Ленина». Есть у вас такие?
– Ещё нет.
– Тогда с вас за двоих двадцать копеек.
– А с меня не положено по беременности, – сказала Мария.
– В таком случае десять.
Пришлось раскошелиться.
– Откуда ты знаешь, что с тебя не положено? – удивился Павел, когда Милованов