Во второй раз Кремль подвергся попаданию около семидесяти термитно-зажигательных бомб в ночь на 7 августа, все они оказались обезврежены и снова никто не пострадал. Сталин летом и осенью почти постоянно находился в Кремле, но и в эту августовскую ночь пребывал на Ближней даче.
Удивительно, что и в ночь на 12 августа в десять часов пополудни Иосиф Виссарионович уехал в Кунцево, а Кремль подвергся бомбёжке, и на сей раз весьма сильной. В час ночи стокилограммовая бомба упала у подъезда президиума Большого Кремлёвского дворца, другая весом в тонну попала в здание Арсенала, сильно повредила его, ещё три взорвались у Боровицких ворот и в Александровском саду. Во дворе Арсенала оказались разрушены гараж, общежития подразделений гарнизона, склады, столовая и кухня, уничтожена зенитно-пулемётная огневая точка. Погибло пятнадцать человек, тринадцать вообще пропали без вести, более сорока получили ранения.
И вот снова шибануло! Павел Иванович стоял у окна своего кабинета и смотрел на языки пламени и клубы дыма, поднявшиеся над Кремлём. Боже, что творится, горит русская святыня! Как горела в сентябре 1812-го, когда из неё бежали французы, как горела в ноябре 1917-го, когда большевики выкуривали юнкеров, а потом просто бомбили спьяну.
На сей раз потери оказались тяжелее, чем в августе. Полутонная бомба снова попала во двор Арсенала. Погибли сорок один человек, не найдены четверо, ранено более ста.
Целесообразно ли проводить в таких условиях парад? Многих одолевало сомнение. Журавлёв, Громадин и Сбытов поклялись, что больше к центру Москвы немецких небесных хищников не пустят, и все первые дни ноября в центре столицы стояла тишина, лишь третьего числа гитлеровцы сумели сбросить фугаски в районе Красносельской.
Всю неделю Драчёв напряжённо работал, спал лишь два-три часа в сутки, ел на ходу, всецело направленный на то, чтобы со стороны интендантской службы парад прошёл без сучка без задоринки. Сильно взбодрил его звонок из Новосибирска – добрались, обосновались, квартира хорошая, та же самая, в которой они всей семьёй жили двенадцать лет – с мая 1924 по май 1936-го, продуктов хватает, девочки пошли в школу, Ната – в десятый класс, Геля – в восьмой. Слава тебе, Господи! Уж дотуда крылья чёрные не долетят.
А накануне парада и письмо пришло с родным адресом на конверте: Новосибирск, Красный проспект, д. 78, кв. 18. Он поцеловал конверт, неторопливо вскрыл его, к глазам бросились тёплые слова «отец», «скучаем», «хорошо», «всего в достатке», «в квартире не холодно», «без тебя плохо»… Прислонил лист бумаги к лицу и пронзительно ощутил запах пельменей. Таких, которые умела готовить единственная женщина во всём мире – его Муся-Маруся, и за тарелку которых он бы сейчас отдал многое. О, это была еда так еда! Он мог месяц питаться только ими, окунать в сметану, чтобы на пельмене появлялась белая шапочка, откусывать крохотный кусочек чёрного хлебца и отправлять чудо кулинарии в рот, где пельмень открывал свою сущность – сок, лучок, чесночок и мясную начинку из говядины и свинины. Есть ли что-либо вкуснее? Хотя нет, в их семье с пельменями воинственно соперничал «Танец живота». Ната и Геля постоянно спорили, кто из них первой придумал такое название для маминого потрясающего пирога с мясом или рыбой. Как его готовила Маруся, одному только Богу известно! В середине она большим пальцем проделывала отверстие, чтобы пирог дышал, сверху смазывала сливочным маслом и яйцом так, что выпекалось некое подобие смуглого живота восточной красавицы, отверстие в середине становилось изящным пупком, вот и родилось столь меткое наименование. Попробовав сей шедевр кулинарного искусства, всем хотелось танцевать от восторга.
Маруся готовила под сильным вдохновением, но оно часто накатывало на неё, и, забыв про все дела, она бросалась месить тесто, крушить начинку, лепить пироги, пирожки и пельмени самой разнообразной, порой причудливой, внешности. В первые годы совместной жизни Павла Ивановича раздражало, что она могла ринуться к стряпне, забыв снять красивое парадное платье, испачкать его в муке, заляпать тестом или хуже того, каким-нибудь соусом.
Да, Драчёв был дотошный аккуратист, при постоянном множестве дел его письменный стол никогда не бывал завален бумагами, как у некоторых, типа, так занят, что не могу навести на столе порядок. Снимая с себя одежду, он всегда вешал её в шкаф, следя, чтобы ни единой морщинки и складочки, брюки ложились штаниной на штанину в точном попадании одна поверх другой.
В отличие от мужа, Маруся могла раздеться и бросить платье и чулки на спинку стула, а они ещё и свалятся на пол. И долгое время его эта безалаберность раздражала:
– Чёрт знает что такое! Ведь ты же выпускница гимназии, отличница, и на службе всегда ответственный работник.
– Пожалуйста, без занудства, – решительно, но не злобно, отмахивалась жена.
И однажды он понял, что любит её в том числе и за те случайные недостатки, которые порой бесили его. И если бы она вдруг исправилась, ему тоже пришлось бы перестраиваться под неё новую. Нет, сказал он себе, настоящая любовь, это когда ты любишь в человеке всё, даже то, что должно вызывать недовольство. Ну, конечно, не когда тебе изменяют или тебя не ценят, не любят. Или в магазине тайком приворовывают. Стоп! А если бы Маша тайком приворовывала? Вот тут задумаешься. Но она, слава богу, не приворовывала, не расхищала социалистическую собственность, не шпионила в пользу Японии и вообще являлась образцовой гражданкой СССР, женой и матерью. А небрежность и домашняя безалаберность – такой пустяк по сравнению с настоящими грехами.
Запах Марусиных пельменей продолжал преследовать его, томил обоняние, сидя в носу, как лазутчик из счастливого довоенного мира, вызывал слюну. И глядя из окна своего кабинета на марширующие по Красной площади полки, он видел в них ряды сибирских пельменей, добротных, вылепленных умелой рукой жены. Снежок белил сметанкой будёновки, фуражки, шапки и края касок, воротники и плечи. Бойцы шли в новеньких с иголочки шинелях, коими в полном достатке обеспечило их его ведомство, и ему есть, чем гордиться.
Он предложил идею бросить клич в газетах и по радио, чтобы помимо фабричного организовать индивидуальный пошив на дому – москвичи и москвички приходили по обозначенным адресам, брали лекалы, материал, пошивочный инструмент, шили обмундирование, приносили его и получали заработанные деньги. Поначалу ручеёк слабенький, но быстро набирал силу, превращаясь в ручей, а там, глядишь, и в реку.
Накануне праздника Красную площадь освободили от оков маскировки, взору Павла Ивановича открылся во всей красе и Василий Блаженный, и засияли надраенные Минин с Пожарским, изгнавшие из Москвы поляков