– Брехня всё это, – тем не менее сказала какая-то вредная бабка. – Метро закрыли потому, что туда Москву-реку пустили, вот что я вам скажу.
– А Яузу? – ехидно спросил кто-то.
– И Яузу. Что ржёте? Ну, ржите, жеребцы.
И понеслось дальше:
– А я знаю, что всю воду в Москве скоро отравят, уже ядов тысяча двести тонн завезено из Владимира.
– А что во Владимире? Производство ядов?
– Так там река такая есть ядовитая.
– Зачем травить воду, если подо всей Москвой уже взрывчатку закладывают. Немец подойдёт, а мы – дрызнь!
– А может, как при Наполеоне лучше? Впустить Гитлера, а Москву и поджечь.
– Может, и так. Тоже выход.
– А я говорю, правы немцы, что в первую очередь жидов бьют. От них вся напасть.
– Так не жиды же к Москве сейчас рвутся.
– Зато где в магазине директор жид, там заранее уже всё вывезено.
– Да бросьте вы чепуху молоть! Там вывезено, где директор жулик.
– Так жид и жулик – всё на «ж» начинается.
– И жопа тоже.
По толпе прокатился злой смех.
– А мы шли через Старую площадь, так там в ЦК партии все двери и окна настежь, и оттуда бумаги летят. В неомыслимом количестве! Всё какие-то документы.
– Может, деньги?
– Сам ты деньги!
– Деньги уже впереди своих хозяев отвакуировались.
На углу Мясницкой и Кривоколенного грабили магазин. Там шла настоящая битва, доносились истошные женские визги и хищные мужские крики: «Убью!», «Не хапай!», «Башку проломлю, сука!». Толпа опасливо стороной обходила побоище, бормоча:
– До чего дошло озверение народа!
– Свят, свят, свят!
– Вот тебе и Сталин! А мы в него верили.
– Эй, генерал, где твоё войско?
– На передовой, – ответил Драчёв, сердясь. – Ваше бегство прикрывает.
– А ты-то сам куда? Тоже ведь драпаешь?
– Я еду проверять обстановку на Казанском вокзале, да застрял тут с вами.
– А ты бы на воздушном шаре.
– К аэростату прицепился бы и быстренько…
– А слыхали, что уже медаль готовят?
– Какую?
– «За бегство из Москвы». На драповой ленточке.
И снова недолгий злой смех.
– А ещё говорят, кто в Москве останется, тех газами потравят. Чтоб немцам не доставались.
– Логично.
– Ой, ужас, ужас!
– Несомненно. Зачем же такую ораву слуг Гитлеру оставлять?
Из одной машины кот всё-таки убежал, и девочка громко рыдала, а мама ругала её, не до котов сейчас, свалил – и чёрт с ним.
– Ловите его! – кричали пешие беженцы.
– Да куда там! Вёрткий, зараза!
– И всё вот ради этого мы страдали! Революция, Гражданская война, голод, тиф, индустриализация…
– Всё псу под хвост.
– А кто пёс-то?
– Известно кто, Гитлер.
– А может, Сталин?
– Да ни тот, ни другой. Жиды! Это они всё затеяли.
– Да пропади ты со своими жидами. Жиды ему…
– А ведь только-только жить начали…
– Не дают России вздохнуть, сволочи.
– «Гремя огнём, сверкая блеском стали…» – ехидно пропел кто-то, а другой остроумно подхватил:
– Бежали так, что пяточки сверкали!
– Ежова на вас нет!
У Кировских ворот из магазина мехов вытаскивали последние шубы, в основном мародёрствовали женщины.
– Перед немцем щеголять будут.
– В подстилки готовятся.
– Кому – война, а кому – на-на.
– А я видел, в парикмахерской мадамы завивки делали, причесоны всякие.
– Всё равно их газами потравят.
– Так им и надо, шлюхам!
На площади Кировских ворот Рогов свернул вправо, и Павел Иванович вернулся в «эмку». На Чистопрудном бульваре стало легче, и довольно быстро вырулили в Большой Харитоньевский переулок. Здесь толпы почти не оказалось, и генерал облегчённо выдохнул Пушкиным:
В сей утомительной прогулке
Проходит час-другой, и вот
У Харитонья в переулке
Возок пред домом у ворот…
– Народ-то как обозлён, – покачал головой Михаил Иванович.
– Ещё бы… – пробормотал в ответ Павел Иванович. – Только я не понимаю, почему такая паника. Немцу до Москвы ещё семь вёрст киселя хлебать. А зарядят дожди, он и вовсе увязнет. Его танки тяжелее наших.
– Отчаялись. То думали, как пришли, так и вытряхнем гадов. Потом, что дальше Минска не пустим. Потом – дальше Киева, Смоленска. А они, мерзавцы, за три с половиной месяца до Можайска добрались.
– А вы, Михаил Иванович, слыхали такую поговорку: «Загнать за Можай»?
– Слыхал, конечно.
– Это когда Минин и Пожарский поляков выгнали, они их от Москвы до Можайска прогнали и дальше. А сейчас фрицы пока ещё Можайск не взяли. Так что, рано паниковать, братцы.
На Садовом кольце снова возник затор. Здесь два угрюмых потока людей и машин двигались параллельно друг другу, один – в сторону Казанского вокзала, другой – в сторону Курского.
– «По садам и по бульварам растекается Москва», – с тяжким вздохом пропел Рогов строчку из жизнерадостной песни братьев Покрасс на стихи Лебедева-Кумача «Москва майская», но теперь ни жизни, ни радости в голосе водителя не звучало ни капли, и генерал нарочно подхватил и пропел так, как песню исполняли обычно – весело и бодро:
– «Кипучая, могучая, никем непобедимая. Страна моя, Москва моя, ты самая любимая!»
– Да уж… – снова вздохнул водитель.
– Что «да уж»! – укоризненно ответил Драчёв. – Михаил Иванович, вы на себя зря берёте роль Михаила Илларионовича и во второй раз отдаёте приказ отдать Москву неприятелю. Рановато. Подверглись общей панике? Отставить!
– Есть отставить, – ответил водитель и снова вздохнул, медленно продираясь сквозь скопище людей и машин на другую сторону Садового кольца. Целый час прошёл, покуда ему удалось юркнуть в Старо-Басманную, ныне улицу Карла Маркса. – Ну, товарищ генерал, на Кырлу-Мырлу выбрались, скоро должны доехать и до Казанского.
Свернув с Карла Маркса в Басманный тупик, ехали ещё полчаса, стараясь не задавить кого-нибудь в толпе беженцев, и наконец, выбрались к западному фасаду красивейшего московского вокзала, который архитектор Щусев строил много лет, и последний этап строительства закончился только год назад. Теперь здесь царило столпотворение, и прежде, чем лезть в это человеческое месиво, Павел Иванович незаметненько перекрестил себя в том месте, где у православного человека должен висеть нательный крестик.
Через пять часов, окончив все дела и проверив ход эвакуации ГИУ из Москвы в запасную столицу, как отныне именовали Самару, она же Куйбышев, генерал-майор Драчёв возвращался на своей служебной «эмке» в обратном направлении. Смеркалось, и теперь потоки беженцев как будто устали, поредели, машина ехала быстрее, чем утром, когда от Красной площади до Казанского вокзала пришлось добираться три с половиной часа вместо обычных двадцати минут. И если