– Неужели сейчас за Берию? – усмехнулся Хрулёв, но нет:
– Товарищ Сталин мне пэ-пэ-подсказывает, – продолжал нарком иностранных дел, – что надо выпить…
Сталин не дал ему договорить:
– За руководителей дела снабжения Красной армии во время Великой Отечественной войны. Тем боевым оружием, которым разгромлены на полях сражений враг и его союзники. Я предлагаю здравицу в честь начальника всего нашего тыла, за генерала армии Хрулёва!
– Ох ты! – не ожидал такого поворота Андрей Васильевич и приказал Драчёву: – Следуйте за мной! За снабжение.
– Но я…
И он впервые не послушался начальника тыла. Твёрдо решил: либо за него произнесут следующий тост отдельно, либо и не надо подходить к столу президиума. Смотрел, как Хрулёв туда подходит, думая: «А, будь что будет, без приглашения не пойду». Но Сталин позвал его:
– Товарищ Драчёв! Разве вы не руководитель снабжения? Подойдите, пожалуйста, выпейте с нами.
И Павел Иванович, чувствуя себя незванным гостем, всё же последовал за Андреем Васильевичем. Он готов был от стыда провалиться в пол Георгиевского зала и оставить после себя воронку, как та неразорвавшаяся бомба в сорок первом. А Сталин за столом президиума встречал их обоих:
– За Хрулёва и Драчёва! За наших великих тыловиков. За Великого комбинатора и его друга, главного интенданта Рабоче-крестьянской Красной армии Повелеваныча! Что это у вас в бокале?
– Брусничный квас, товарищ Сталин.
– Так не годится. – Верховный отнял у Драчёва бокал и выплеснул его себе под ноги. – Вина главному интенданту! Полный бокал! – Взял со стола бутылку «Оджалеши» и сам стал наливать: – Вот, другое дело. – Протянул Павлу Ивановичу, и тот с достоинством его взял, глядя на бокал так, будто это был огромный кавказский рог, полный чёрно-красного вина.
– Благодарю, товарищ генералиссимус.
– Всё ещё не бросили свою затею с генералиссимусом? – не рассердился, а засмеялся Сталин. – Это Суворов был генералиссимус, а Сталин… Представьте себе, товарищи, мы с генералом Драчёвым полностью совпадаем по всем меркам! Словно братья-близнецы, только у нас головы разные. За ваше здоровье, брат-близнец! Скажите тост. Вы у нас на все руки мастер. И за словом в карман не полезете.
– Что ж, товарищ Сталин, тост так тост. – Павел Иванович набрал полную грудь воздуха. – Вот тут некоторым выдающимся полководцам, – он глянул на Жукова, и тот усмехнулся, – нравится одна байка про Суворова. Будто бы однажды во время перехода через Альпы на привале он взял снежок и дал его первому солдату в строю, чтобы тот передал дальше по шеренге. Когда альпийский снежок дошёл до последнего солдата, от него осталась только вода. И Суворов якобы, что, впрочем, нигде не подтверждается, сказал: «Таким же образом всё проходит через руки интендантов». Так вот, товарищ Верховный главнокомандующий, я могу со всей ответственностью и с гордостью заявить, что через руки Главного интендантского управления Рабоче-крестьянской Красной армии прошли все альпийские снега. В целости и сохранности!
И Повелеваныч осушил бокал до дна.
Хмель ударил в голову, его качнуло, и он выдохнул, сменяя доброй улыбкой всю тяжёлую полноту сказанного:
– Слово русского генерала!
– Прекрасно сказано! – восхитился Сталин. – Молодец, генерал-полковник Драчёв!
И даже Жуков одобрительно показал Драчёву большой палец.
Они тотчас вместе с Хрулёвым вернулись за свой стол, и дальше всё как-то ускорилось. Словно стоял на море штиль, и вдруг напал ветер, надул паруса. Память выдала пушкинское: «Плывём! Куда ж нам плыть?»
Молотов продолжал бубнить, предложил здравицу в честь заместителя председателя ГКО, наш Лаврентий Палыч так прекрасно контролировал решения по производству самолётов, моторов к ним, миномётов, так здорово формировал авиаполки, так лихо перебрасывал их на фронт, так незабываемо контролировал работу наркоматов угольной промышленности и путей сообщения, нефтяной промышленности, чёрной и цветной металлургии, химической, резиновой, бумажно-целлюлозной, по мановению его волшебной палочки работали все электростанции и зарождалась ракетная техника, а сейчас именно он осуществляет самый важный и самый секретный проект…
– Что вы так на меня смотрите? – спросил Драчёв у Карпоносова, который продолжал с аппетитом поедать всё, что стояло перед ним на столе – жареную баранину с красной от паприки картошкой, брыжжущие соком микояновские сосиски, разделанные куски цыплёнка-табака. Как только в него всё умещалось, непонятно. – Лично у меня к Берии нет никаких нареканий, наше ГИУ всегда с ним работало душа в душу. А ваше ГОУ?
– И наше ГОУ тоже, – едва не поперхнулся куриным хрящиком Арон Гершович. – А смотрю я потому, что вам капля вина на воротничок капнула.
– Ну и что же! – дерзко ответил Драчёв, и в голове у него мелькнуло: э, нет, не зря он носит свою фамилию, были в роду забияки и драчуны, вот и ему теперь так и хочется с кем-нибудь подраться. Может, пойти и дать в морду Молотову? Причины? Да их полно. Взять хотя бы то, что он в сороковом году с Гитлером встречался, Адольф его обласкивал, потчевал немецкими и австрийскими блюдами, и нарком индел не придушил гада.
А Молотов тем временем уже перечислял заслуги Кагановича, который столь непревзойдённо эвакуировал все предприятия с запада на восток, что немцам ничего не доставалось, а заводы и фабрики на новом месте моментально начинали давать продукцию.
– У нас в ГИУ уборщица была, Дорофея Леонидовна, – признался Павел Иванович Андрею Васильевичу, – так она говорила эвыковыривал.
– Как-как? – засмеялся Великий комбинатор. – Эх, жаль, что Ильф умер, а Петров погиб смертью храбрых!
Теперь пили за председателя Госплана Вознесенского, который сейчас невероятно ловко вывозит из Германии трофейное заводское оборудование. Павлу Ивановичу вновь показалось, что Карпоносов как-то не так на него смотрит, и объявил ему с вызовом:
– А я считаю, что надо всё из этой проклятой Германии вывезти! Они с нашей территории всё до верёвочки тащили. Помните, как у Гоголя в «Ревизоре» Осип: «Всё пойдёт впрок! Верёвочка? Подавай и верёвочку!» Как же вы не помните, Арон Гершович?
– Да я помню, помню, – пробормотал начальник Главного организационного управления и на всякий случай немного отодвинулся от главного интенданта.
Снова на сцене замелькали краснознамённые песни и пляски, и захотелось тоже плясать и петь, потому что такая радость – Победа!
– Мне бы как-нибудь отвалить незаметно, – жалобно сказал Повелеваныч Великому комбинатору. – А то петь хочется.
– Держитесь, голубчик, – ласково приказал начальник тыла. – Уже недолго осталось. Каких-нибудь полтора-два часа, и вместе отвалим.
– За нас ведь уже выпили.
– Тем более неудобно. Скажут, за них выпили, они и свалили.
И пришлось снова слушать зануду Молотова, а он всё-таки тогда смалодушничал, не придушил гада Гитлера. Малодушно не придушил! Смешно. Произносили здравицу в честь Микояна.
– О! –