Вот они входят сюда, под торжественные своды Георгиевского зала, такие, какими их застала битва, в белых монгольских дублёнках, пробитых пулей, в заколдобившихся от лютого мокрого холода шинелях, в побелевших от степного зноя гимнастёрках, в сапогах и валенках, в разболтанных ботинках, над которыми полосками обмотки; входят, закопчёные в боях, обмороженные, с запёкшимися губами, с бездонными глазами горя, и садятся за эти чистые и обильные столы, но не могут есть, потому что куски в горло не лезут, сидят, не понимая, зачем они здесь, медленно оттаивают, размягчаются, и голод даёт о себе знать, они заскорузлыми руками берут со стола всё, что вмещается в родное слово «еда», уже могут есть, наливают себе в бокалы и рюмки, не глядя, выпивают и становятся снова живыми. Они смотрят на главного интенданта и видят в нём своего друга, спасителя, благодаря которому они не замерзли до полного исчезновения, не умерли на фронте от нехватки питания; но он не смог спасти их от пуль и снарядов, да и не мог спасти, потому что на то она и война, чтобы гибнуть.
Он увидел их разом вместо всех генералов, вместо тех в президиуме, в честь кого произносились здравицы, увидел их и услышал их безымянные имена, никому не известные, кроме матери, жены, дочери, а все они были отцы, мужья, сыновья.
Генерал Драчёв смотрел на привидевшихся ему и знал, что лично он ни в чём не виноват перед ними…
– О чём задумались, Павел Иванович? – спросил Андрей Васильевич, видя, что его верному соратнику сильно и глубоко взгрустнулось.
– О перчатках, – тихо отозвался главный интендант.
– О перчатках? О каких перчатках? – удивился начальник тыла.
– О белых, – сказал Павел Иванович. – Белых, как снег в Альпах. Чтобы наши солдаты в белоснежных перчатках выносили на Красную площадь вражеские знамёна и швыряли их к подножию Кремля. А потом снимали и выбрасывали туда же с брезгливостью. Потому что перчатки станут как бы запачканы, осквернены. Вот, подсчитываю, сколько понадобится перчаток для парада Победы.
– Вы неисправимый трудяга, – с ласковым упрёком произнёс Хрулёв и чокнулся своей рюмкой водки с бокалом белого кваса.
– Рабочая лошадь, никуда не денешься, – вздохнул Павел Иванович.
Первый орден «Победа» вручили за год до самой Победы, в апреле сорок четвёртого его получил Жуков, а за номером два – начальник Генштаба маршал Василевский. Жуков разгромил японцев на Халкин-Голе, и Япония не решилась потом напасть на СССР вместе с Гитлером, он не дал немцам взять Москву и Ленинград и на протяжении всей войны являлся первым заместителем Верховного главнокомандующего, гнал врага с нашей земли на Украине и в Белоруссии, взял Берлин. Василевский с 1942 года возглавлял Генштаб, и во всех успехах Красной армии его роль не меньшая, чем у Жукова, он покорил Кёнигсберг, и в самый раз поднять следующий тост за Александра Михайловича, но он сегодня отсутствовал, возможно, потому, что уже с головой ушёл в подготовку войны с Японией и срочно улетел на Дальний Восток.
Третью «Победу» решили дать самому Верховному, тут не поспоришь, он молодец, и скромность сохранил, не потребовал себе за номером один. Кстати, и за номером три велел вручить ему уже только после Победы, а до той поры никто не знал, что он третий. Следующими ожидали Конев, Рокоссовский, Толбухин и другие маршалы. В глубине души Драчёв надеялся, что хотя бы под номерами двадцать и двадцать один наградят начальника тыла и главного интенданта, но оба пока стояли если не в конце очереди, то в середине. Сначала дали вторую «Победу» Жукову, потом её получили Конев, Рокоссовский, Малиновский и Толбухин. А больше на пиру победителей никто не сверкал бриллиантами. Сталин ещё не был официально награждён «Победой», а из всех наград сегодня ограничился только Звездой Героя Соцтруда, единственной, которой он считал себя удостоенным по праву. Год назад, в мае сорок четвёртого, когда Павел Иванович в очередной раз получил приглашение в кремлёвский кабинет Верховного, тот ему так и сказал:
– Какой я полководец? Я, как и вы, рабочая лошадь. Выносливая и покорная своей судьбе. Вот, наградили меня перед войной звёздочкой с серпом и молотом, это по заслугам. Больше и не надо.
Молотов поставил здравицы на конвейер – следом за Жуковым поднимали бокалы за маршалов Конева, Рокоссовского, Говорова, Малиновского, Толбухина, Василевского, хоть он и отсутствовал, за Мерецкова, дошли до генералов армии Баграмяна и Еремёнко.
– Ну, генерал армии Хрулёв, готовьтесь, – легонько толкнул Андрея Васильевича Павел Иванович.
– Да ладно, я не обижусь, – откликнулся начальник всего советского тыла. – Есть особая гордость в том, чтобы значить много и оставаться незаметным, разве не так? – И Хрулёв чокнулся своей водкой с квасом Драчёва, который перешёл с белого на брусничный.
– И раствориться в народе, – согласился главный интендант. – Ваше здоровье, дорогой Андрей Васильевич! Мне ни с кем не было так хорошо работать, как с вами.
– А мне с вами.
– Мы как тайное правительство Победы.
– Серые кардиналы, что ли?
– Кардиналы, но не серые.
– А какие?
– Хрулёвые и драчёвые.
– Ну вы и загнули, Павел Иванович! Звучит как-то даже неприлично. Вы там точно одним кваском пробавляетесь?
Начальник тыла рассмеялся, и главному интенданту тоже стало очень смешно. Он и вправду как будто захмелел от кваса.
А пир победителей тем временем перевалил за десять часов вечера. Молотов продолжал своим скучным голосом:
– Отдав должное пэ-редставителям той пэ-плеяды советских полководцев, которая выдвинулась, главным образом, на полях сражений Великой Отечественной войны, мы, товарищи, не можем оставить без внимания старших по возрасту военачальников Красной армии, пэ-проявивших себя еще в Гражданскую, они были ближайшими соратниками нашего великого вождя. Пэ-предлагаю выпить за них поочерёдно и начать с товарища Ворошилова.
До чего же люди в основной своей массе не умеют произносить тосты, говорят скучно, без искры, словно спичку чиркают об истёршуюся фосфорную полоску – сухо, никакого огня. Сталин умеет говорить с искоркой, но почему-то сегодня