– Как только я произнёс заветное слово «Париж»! – ликовал новоиспечённый генерал-лейтенант. – Я Париж от немца спас, я помню каждую просёлочную дорогу от Реймса до Парижа. Я там свои следы оставил, и вот теперь они прорастают. Трасса Париж – Невер! Прекрасно помню эту трассу. К северу от нашего лагеря в Ля-Куртин. Вот так Клермон-Ферран, а вот так Невер, и от Невера вверх до Парижа. А в Париже я и не побывал. Может, теперь побываем?
– Ты как будто бокал шампанского выпил, – засмеялась генеральша.
– Я во Франции шампанское пил. И после него пел. А что я пел? «Марсельезу», что же ещё! – И Павел Иванович громко запел: – Allons enfants de la Patrie, le jour de gloire est arrivé!
Тотчас на кухню прибежали девочки и подхватили:
– Отречёмся от старого мира, отряхём его прах с наших ног.
– Это да, отречёмся и отряхнём, – сказал отец. – Но по-французски там более подходит к текущему моменту: «Вперёд, дети Отчизны, день славы наступает!» Это, конечно, не Чайковский, но и не Вагнер. А Вагнера мы в наступающем Новом году будем щипать так, что перья полетят.
– Давайте танцевать! – воскликнула Ната и скакнула в гостиную комнату к патефону с пластинками, схватила первую попавшуюся, и зазвучал джаз-оркестр Цфасмана про юнгу Джима. Вода в кастрюле ещё только начинала закипать, и все устремились туда, где место главного занял теперь патефон с вертящейся на нём пластинкой Апрелевского завода, что конечно же дало генерал-лейтенанту повод снова заговорить о французах, которых в сорок первом во время битвы за Москву как раз уничтожили под Апрелевкой.
– А теперь они за нас воевать будут.
– Давайте забудем про войну! – предложила Ната, вытанцовывая фокстрот. Геля тоже старалась так же ярко танцевать, а Мария Павловна со смехом поначалу изображала из себя достопочтенную матрону и в танце двигалась без резких движений, но понемногу и она входила в раж.
– Отец, а ты что стоишь, как памятник всему интендантскому ведомству?
– Я лучше что-нибудь помедленнее.
– Старик, что ли?
– Эх, кавалеров не хватает! – воскликнула студентка.
– Сейчас Туполевы прилетят, – сказал отец и отправился в прихожую посмотреть, как там обувь. Конечно же зимние Машины боты разругались, правый стоял на коврике возли двери, а левый кверху подошвой валялся в отдалении с весьма обиженным видом. Главный интендант Красной армии поднял его и поставил рядом с правым, а для острастки к ним приставил мыски к мыскам свои хромовые сапоги, начищенные до блеска и имеющие весьма строгий вид. Смотрите у меня!
С Туполевым у них не прервалось знакомство, переросло в дружбу, правда, пока только эпистолярную. Конструкторское бюро Андрея Николаевича располагалось в Омске, в помещениях Иртышского пароходства, там же в Омске на базе автосборочного завода построили секретный завод номер 166, на нём весь прошедший год производили столь необходимые для войны пикирующие бомбардировщики, называемые либо по аббревиатуре Андрея Николаевича АНТ–58, либо по его сокращённой фамилии Ту–2, что получило гораздо большее распространение. А в документах самолёт имел секретное обозначение 103В.
В заветном для семьи Драчёвых городе, где переплелись судьбы Павла Ивановича и Марии Павловны, великий авиаконструктор проживал с женой Юлией, дочерью, зятем и сыном. Письма от него приходили раз в две недели, на обратном адресе значилось: Омск, просп. Маркса, 33, кв. 1, архангел Андрей. В ответ Драчёв отправлял письма с адресом: Москва, ул. 4-я Тверская-Ямская, 10, кв. 8, архангел Павел. Осенью, примерно тогда же, как вернулись из Новосибирска жена и дочери, раздался телефонный звонок и в трубке зазвучал знакомый голос:
– Архангел Павел? А это архангел Андрей. А я уже в Москву перебрался на жительство.
Драчёв находился в курсе всего, что происходило в оборонной промышленности, и, в частности, в авиационной, где вокруг пикирующего бомбардировщика творилось нечто досадное и загадочное. В Омске наладили его производство и выпустили около восьмидесяти самолётов, но после перевода в Москву на 156-й завод серийное производство великолепной машины внезапно свернули и перешли на выпуск истребителей Як–7. При встрече архангел Андрей бушевал и готов был взорваться от негодования. Уверял, что сможет убедить Сталина в ошибочности такого решения, да вот аудиенцию у Верховного главнокомандующего Туполеву никак не давали. Драчёв несколько раз обращался по этому поводу к Хрулёву, но тот отвечал уклончиво: всему своё время.
Да и всё было не так просто. С пикировщиком Туполева продолжал соперничать самолёт его ученика Владимира Петлякова Пе–2, в просторечии «пешка». Он оставался манёвреннее, в чём превосходил «штуку» – главный немецкий пикирующий бомбардировщик фирмы Юнкерса, в русском народе называемый лаптёжником, поскольку у него не убирались шасси и из-под крыльев торчали ноги с колёсами, сверху покрытыми защитными крыльями, издалека напоминающими лапти. Лаптёжник показывал наибольшую точность вертикального бомбометания, но имел малую скорость, из-за чего его часто сбивали. «Пешка» же развивала такую скорость, что могла уйти от вражеских истребителей. Но она не обеспечивала такой точности и могла брать бомбы не больше полутора тонн весом. Туполевская «тушка» Т–2 сочетала в себе все лучшие качества – скорость, высоту, манёвренность, точность бомбометания и могла взять бомб на три тонны. Но оставалась проблема с моторами, поставленные на «тушку», они часто выходили из строя. В марте 1941 года Петляков за свои самолёты получил первую Сталинскую премию, а его учитель встречал войну в шарашке, продолжая усовершенствовать своё детище, пытаясь доказать необходимость перехода от «пешек» к «тушкам». «Пешки» производились в Казани, и когда приняли решение начать производство «тушек», Петляков в начале января 1942-го вознамерился лететь к Сталину и лично доказывать, что переходить от «пешек» к «тушкам» слишком рано. Он вылетел на только что сошедшей с конвейера «пешке», и она потерпела катастрофу, убив своего же создателя. Весь год потом одновременно производились: в Казани – «пешки», в Омске – «тушки», и весь год они соперничали между собой и с немецкими лаптёжниками. И вдруг новое постановление: нам хватает Пе–2, а Ту–2 ещё необходимо дорабатывать. Во всё это, по мере сил и времени, Драчёв пытался вникнуть, но до сих пор не определился, на чьей он стороне. Вроде бы и архангел Андрей прав, защищая своё детище, но и нарком авиационной промышленности Шахурин не дурак, а уж тем более Сталин.
Только Павел Иванович помирил боты и приставил к ним стражу, как ворвался дверной звонок, а ведь