Пришелец нарочито щёлкнул корочками удостоверения, спрятал в карман, а из другого достал потрёпанную жёлто-голубую пачку папирос «Волга-Москва», выудил из неё единственную оставшуюся папиросу, из которой обильно просыпался табак. В спичечном коробке у него оставались три спички, две из них чиркнули и не зажглись, третья осчастливила, папироса, почти опустошённая, зажглась, но мгновенно сгорела без остатка и потухла.
– Вашу мамашу! – выругался капитан Кунц, швыряя все эти папиросно-спичечные потроха в пепельницу. Выглядеть эффектно явно не получалось, и это его смутило. Но он пытался продолжить фанаберию, щёлкнул пальцами с нестриженными серыми ногтями: – Закурить сюда быстро!
– Не курю, – ответил Драчёв, делая шаги по кабинету и всем своим видом показывая, что он ждёт, когда освободят его место за столом. Он думал о том, что не хочется, но придётся упрашивать Сталинградский военный округ о выделении имущества со своих складов для фронта, ползущего на восток.
– Зачем же пепельница?
– Для гостей.
– Я что, не гость?
– Я вас не звал. А значит, не гость, а оккупант. Разрешите, я за свой рабочий стол сяду. У меня дел невпроворот.
Капитан Кунц неожиданно послушался, вскочил, понял, что провалил увертюру, лицо его сделалось ещё злее, и он опять приказал:
– Садись сюда!
– Именно это я и намереваюсь сделать, – хмыкнул Драчёв, сел за свой стол, стряхнул с зелёного сукна табачную присыпку, открыл ящик и извлёк из него первую попавшуюся папку. Сердце колотилось от негодования и неизвестности, чего ждать дальше. – Так какова цель вашего визита, капитан? Поверьте, мне некогда.
– Слушай сюда! – гавкнул Сергей Станиславович и вдруг сделался жалким, но вызывал гадливость, а не сочувствие. Он подошёл к венецианскому окну, уставился в него, выпрямился, громко хрустнул пальцами. Вздрогнул, будто увидев на Красной площади нечто противное его натуре. Прищурился: – Всё ясненько. Сюда, стало быть, поселился. Окошечки себе такие завёл, не абы как. Венецианские? И как тебе всё удаётся? На Минина и Пожарского любуешься.
– Не только. На храм Василия Блаженного, на Спасскую башню, на Кремль, в котором, между прочим, работает товарищ Сталин.
– Он не между прочим там работает, а работает. Между прочим! Выбирай выражения!
– Придётся две тысячи триста тридцать второй склад перебазировать в Балашов… Слушайте, капитан Кунц, почему вы мне всё тыкаете? Я же к вам на «вы» обращаюсь, хотя я старше вас и по званию, и по возрасту. Вам сколько?
– Сколько мне лет, это сюда не касается, – ответил незваный гость, почему-то всякий раз налегая на слово «сюда», из которого постоянно вылетали брызги слюны. Бывают же такие уроды! Павла Ивановича тошнило от одного вида злого дурака. Вот про кого Чойбалсан бы сказал, что от него не пахнет человеком.
– Отцу вашему, Станиславу Юрьевичу, лет пятьдесят. Значит, вам тридцать. Хотя выглядите старше. Так?
Если склады перебазировать в Камышин, Балашов и Баланду, отдел вещснабжания сможет возобновить работу по нормальному обеспечению войск.
– Ну, допустим, отцу пятьдесят четыре, а мне тридцать шесть. Откуда ты про отца знаешь? Впрочем…
– Знаю. Он всё ещё под арестом?
– О-ля-ля! – засмеялся капитан Кунц и щёлкнул пальцами. – Мало ты моего отца знаешь. Он из любой передряги выкарабкается.
– Я почему-то не сомневался, – вздохнул и усмехнулся главный интендант, размышляя о том, что надо будет отрядить с фронта ответственных приёмщиков для организации отправки маршрутных поездов непосредственно в армии.
– Слушай сюда! – снова озлобился Сергей Станиславович. – Отец-то мой выкарабкается, а вот ты под вопросом. Тебе самому сколько сейчас?
– Секрета нет, сорок пять в январе исполнилось.
И от каждой армии нужны приёмщики и сопровождающие.
– Вот сорок пять и останется, – осклабился капитан госбезопасности. – Вышак тебе грозит, ясненько? Вышачок! Как говорится… – Он снова уставился на Минина и Пожарского и процитировал: – «Случайно им мы не свернули шею».
– О, Джека Алтаузена вспомнили? – покачал головой Драчёв. – Ну, что же вы остановились? Продолжайте. «Подумаешь, они спасли Расею!» Так? «А может, лучше было б не спасать?»
Уфимский пятьсот семьдесят первый склад тоже надо подключать, и немедленно.
– А между прочим, Джек Алтаузен ровно месяц назад погиб на фронте, будучи военным корреспондентом. Ему было столько же, сколько мне. А в это же время такие, как ты…
– Чем же я не хорош? – раздражённо спросил главный интендант. – Вот вы меня отвлекаете, а мне срочно нужно связаться с Борисоглебском и Липецком по поводу котлов для полевых кухонь. У меня не решён вопрос с брезентовыми вёдрами. С конскими торбами. Много вопросов, а вы мне мешаете.
– Слушай сюда, – уже спокойнее и не брызгая слюной снова сюдакнул капитан Кунц. – Нам всё известно о преступном заговоре в интендантском ведомстве, которым ты руководил.
– Ведомством или заговором? – не понял Драчёв.
– Заговором! – рявкнул Сергей Станиславовичем. В букве «р» у него всякий раз что-то постреливало, как угли в костре. – Вам с Хрулёвым пока, как говорится, удалось замять дело генерала Суркова и выгородить врага народа. Но Сурков лишь звено в цепи.
– А, так Хрулёв тоже участник заговора?
– Не просто участник, а один из его руководителей.
– А Сталин?
– Что Сталин?
– Он тоже один из заговорщиков? Ведь он утвердил снятие судимости с Суркова и остальных. Слушайте, что вы мне голову морочите? А мне чрезвычайно срочно нужно подготовить приказ об эвакуации воронежского склада! Дело, не терпящее отлагательств.
– Воронежский склад подождёт. Так… – Младший Кунц снова вперился злыми глазами в Минина и Пожарского. – «Довольно нам двух лавочников славить», – вновь процитировал он. – Склады, лавочки, магазинчики…
– Кстати, у Джека Алтаузена есть и неплохие стихи, – заметил главный интендант. – «Письмо жены» не читали? «Это Родина мне написала чистым почерком верной жены».
– А распорядись-ка, чтобы принесли папиросы и спички. Сюда. Быстро!
– Не могу. Никогда этим не распоряжался.
– Пепельницу на столе держишь, а папирос не держишь?
– Ко мне даже Сталин со своим табачком приходит, – с вызовом произнёс Повелеваныч и добавил: – Сюда. Или он, согласно вашим сведениям, тоже руководитель заговора?
– А, между прочим, никого нельзя оставлять вне подозрений, – вздёрнул брови