Я отказываюсь поддаваться чувству, вспыхнувшему во мне из-за Ари.
Телефон оповещает, что кто-то пытается въехать на мою территорию. Я открываю приложение и через камеры вижу «Рейндж Ровер» моей матери — она запрашивает доступ.
Что она здесь делает?
Я даю разрешение и смотрю на единственную дорогу, тянущуюся между вечнозелёными деревьями, которые закрывают обзор на ворота и основную трассу, ведущую в город. Пока жду, когда машина появится из-за поворота, невольно гадаю: привезла ли она с собой отца?
Мы не разговаривали годами. Ничего, кроме дежурных приветствий и прощаний. И для этой вражды есть вполне веская причина.
Наконец машина матери выезжает на дорогу. В салоне только она, на пассажирском сиденье никого нет. Я тут же чувствую облегчение. У меня нет сил разбираться с отцом. От одного его вида мои руки сами сжимаются в кулаки.
Моя мать, впрочем, ничем не отличается от отца, но нам удаётся поддерживать более-менее нейтральные отношения. Родители оба держатся со мной холодно и отстранённо, но с матерью нам всё же удаётся поддерживать связь.
Похмелье даёт о себе знать, но я не подаю виду. Тайленол начинает действовать, головная боль понемногу стихает.
Мама паркует машину и быстро направляется ко мне. На ней солнцезащитные очки «Tom Ford» и дорогая одежда. Она слегка спотыкается, пока идёт через двор к крыльцу. Мои родители богаты, но мне от них ничего не нужно. Всё, что у меня есть, я заработал сам, с тех пор, как поступил на военную службу.
— Дэниел, — произносит мама, останавливаясь рядом с креслом возле моего.
— Мама, — отвечаю я, делая затяжку. Прищуриваюсь, пытаясь разглядеть её на фоне солнечных лучей.
Она откидывает короткие светлые волосы за плечо, снимает очки и пристально смотрит на меня. Её голубые глаза пронзают насквозь. Я отвечаю ей саркастической улыбкой.
— Ты не предложишь матери сигарету? — спрашивает она, кивая на пачку и усаживаясь. Я вытаскиваю из пачки ещё одну сигарету и протягиваю ей. Следом подаю зажигалку, стиснув челюсти.
Мы сидим в тишине, курим, наслаждаясь прохладным воздухом и серым небом.
— Дэниел, когда я наконец увижу внуков? Я не молодею. Ты тоже, между прочим. Тебе уже за тридцать, а мне скоро шестьдесят, ты же знае…
Я прерываю её:
— Знаю, мама. Знаю.
Я холоден и резок. Выпускаю дым в сторону, противоположную от матери. Он зависает в воздухе, медленно рассеиваясь. В последнее время она начала давить на меня насчёт внуков — совершенно неожиданно. Раньше она никогда не лезла в мою личную жизнь, но теперь вдруг проявила к ней особый интерес. Конкретно — к теме детей.
— Я бы так хотела видеть, как мои внуки бегают по особняку. Я уже начала приводить дом в порядок с учётом безопасности для малышей — осталось лишь, чтобы они появились и наполнили его жизнью. Ты — наша единственная надежда продолжить род Райдеров…
— Мама, со всем уважением, я не собираюсь приводить малышей в этот прогнивший мир, — рычу я. Резко встаю, швыряю сигарету на землю и тушу её ботинком. Я говорю серьёзно.
Военная карьера полностью изменила мой взгляд на продолжение рода. График работы и то, как служба неизменно остаётся для меня на первом месте, напрочь отбивают желание даже задумываться о роли отца. Дело не в том, что я не люблю детей. Я просто не верю в то, что стоит приводить своих в этот жестокий мир.
Зло, царящее в мире, вызывает отвращение. Никто, кроме меня и моей команды, не знает масштаба того, что мне довелось увидеть. Эти истории, эти кошмарные воспоминания въелись в мой мозг, словно яд. Я изо дня в день упорно работаю над тем, чтобы не дать им добраться до меня. И всё же иногда они прорываются.
Разумеется, в такие моменты я ищу утешения в своих излюбленных способах самолечения.
Одним из последних ударов для меня стала атака террористической группировки. Эти мрази заминировали детскую площадку, убив и покалечив младенцев, подростков и их семьи. Выносить разорванных на части невинных детей с качелей было одним из самых тяжёлых испытаний в моей карьере. Воспоминание о том, как я держал на руках четырёхлетнего ребёнка на грани смерти, преследует меня, будто это случилось вчера. Меня охватывает тошнота, когда картина вновь встаёт перед глазами, и я сглатываю. Эти бедные дети потеряли жизни в день, который должен был стать для них беззаботным и радостным.
Я подхожу к ограждению на крыльце, опираюсь на него предплечьями и тяжело выдыхаю.
— Дэниел, ты стал совсем другим с тех пор… с тех пор… Прошло уже два месяца, и я беспокоюсь за тебя. Обратись за помощью. Поговори с кем-нибудь, если больше не хочешь говорить со мной, — произносит мама.
Я сжимаю челюсти, поскольку понимаю, о чём она.
— Он был моим лучшим другом. И что бы я ни делал… — замолкаю, глубоко вздыхая. Ветер после урагана приятно холодит кожу. Я наблюдаю, как он пробирается сквозь высокие деревья, заставляя их клониться. — Это не вернёт его, — выдыхаю.
Только мама знает подробности гибели Пола. Она единственная, кому я рассказал, и лишь по требованию командования. Я отказался от назначенной обязательной психотерапии, поэтому они настояли, чтобы я хотя бы с кем-то об этом поговорил.
— Дэниел, ты не виноват, сынок. И ты это знаешь. Прекрати терзать себя. Пол не хотел бы этого. Он бы не хотел, чтобы ты винил себя за то, что было не в твоей власти.
Она не понимает. Но я не стану продолжать этот разговор.
Я терял боевых товарищей и раньше, но смерть Пола ранила сильнее всего — потому что это была моя вина. Его кровь на моих руках, и одно это воспоминание не даёт мне двигаться дальше.
Вздыхаю, проводя ладонью по бороде. Мне нужно наконец отпустить эту вину. Сейчас мне лучше, чем когда-либо прежде. За два месяца я прошёл путь от постоянной бессонницы, походов по барам, случайных связей и запоев до возможности снова спать без виски и случайных женщин. Прошлая ночь стала первой за долгое время, когда я вернулся к старым привычкам — из-за неё. Из-за Ари. Она пробуждает во мне эмоции, от которых я бежал, и я ненавижу её за это.
Неразумно винить Ари за