— Покушение.
— Это и без тебя ясно. Я про остальное.
Алексей помолчал.
Сказать вслух значило признать окончательно. Не в крови. В словах. А слова иногда делают вещи реальнее, чем боль.
— У меня пробудился дар, — сказал он.
Марфа Егоровна не вздрогнула. Только бинт затянула чуть сильнее.
— Какой?
— Пепельный.
Теперь она всё-таки подняла глаза. Медленно.
— Не шути со мной, мальчик.
— Я сейчас не в том состоянии, чтобы шутить.
— Пепельный дар у линии Пепельных считался угасшим ещё при твоём деде.
— Значит, плохо считали.
Тишина в комнате стала плотной. За окном скрипнуло дерево. Где-то далеко в доме хлопнула дверь.
Марфа Егоровна закончила перевязку, вытерла руки о грубое полотенце и только после этого сказала:
— Никому, кроме тех, кто уже видел, этого не повторяй.
— И тебе не повторять?
— Мне можно. Я старше дома и злее налоговой палаты. Остальным — пока нет.
— Ты не удивилась.
— Я слишком давно живу среди мёртвых гербов, чтобы удивляться неправильным воскрешениям.
Она повернулась к шкафу и достала тёмный пузырёк.
— Пей.
— Что это?
— Либо лекарство, либо яд. Хочешь проверить на мне сначала?
Алексей взял пузырёк и выпил. Настой оказался горьким, с железистым привкусом и запахом полыни.
— Где Клим? — спросил он снова.
— Уже знает, что ты здесь.
— Откуда?
В ответ раздались шаги — тяжёлые, неровные, с характерным металлическим отзвуком. В коридоре кто-то кашлянул так, будто пытался выплюнуть не мокроту, а само презрение к жизни. Дверь распахнулась без стука.
Клим Савчук постарел плохо и достойно.
Широкий, седой, с перебитым носом, с серыми усами, обвисшими по углам, и правой ногой, которая после старого ранения чуть тянулась за корпусом. На нём была старая тёмная рубаха, поверх — жилет с кобурами, хотя в одной из них давно пустовало. Левую щёку пересекал поблёкший шрам. Глаза оставались прежними — маленькими, колючими, опасно ясными.
Он остановился в дверях, посмотрел на Алексея и сказал:
— Живой.
Сегодня это прозвучало уже второй раз.
— Пока да, — ответил Алексей.
— Жаль. Я по дороге сюда уже успел распланировать, кого именно придётся убивать за твою смерть.
— Планы можно слегка скорректировать. Убивать всё равно, возможно, придётся.
Клим шагнул ближе, взял его за подбородок грубо, как когда-то в юности, повернул голову вправо, влево, осмотрел глаза, затем отпустил.
— Держишься.
— Пока да.
— Третий раз не повторяй. Нервирует.
Марфа Егоровна фыркнула. Клим перевёл взгляд на перевязку.
— Яд?
— Да.
— Кто?
— Профессионалы. Двое ближних, один на поддержке. Домовые люди, вероятнее всего.
— Чьи?
Алексей встретил его взгляд.
— Воронцовы.
В комнате стало тихо. Даже печь, казалось, перестала потрескивать.
Клим медленно выдохнул через нос.
— Сильно.
— Слишком сильно, чтобы говорить об этом громко, — отрезала Марфа Егоровна.
— Я и не собирался кричать, — буркнул Клим. — Я просто считаю, сколько у нас причин сдохнуть этой зимой.
— Нас всегда спасало именно то, что причин было много, — сказал Алексей, поднимаясь.
Марфа Егоровна тут же попыталась усадить его обратно, но он отстранил её руку.
— Не сейчас.
— Сейчас ты похож на человека, которого держит одно упрямство, — сказала она.
— Его пока хватает.
Клим коротко кивнул, принимая ответ.
— Тогда пошли. Раз уж вернулся, дом хотя бы увидишь глазами, а не памятью.
Они вышли в коридор. Лампы здесь горели через одну. Половицы местами подгнили. На стенах висели потемневшие зеркала, половина из которых была завешена тканью. Портреты предков исчезли почти все; остались лишь несколько мелких полотен, видимо, не стоивших хлопот перекупщикам. Вдоль восточного крыла тянулась трещина, аккуратно стянутая железными скобами.
— Правое крыло не отапливаем, — сказал Клим, идя рядом. — После январских морозов там полопались трубы. Башню закрыли ещё прошлой осенью. Крыша над библиотекой протекает. Малый зал законсервировали, иначе бы уже пошёл грибок. Конюшни пустые. Из слуг постоянных — только двое приходящих из деревни, и то днём. Ночевать боятся.
— Почему?
Клим скосил на него глаза.
— Потому что у дома дурная слава. Потому что слухи. Потому что два месяца назад в бывшей счётной нашли человека без памяти. Живого, но пустого. Потому что после твоего отъезда тут слишком многим хотелось порыться в костях рода, а кое-кто потом не досчитался пальцев. Выбирай версию по вкусу.
— Пальцев?
— В прямом смысле. Один мародёр полез в восточное крыло с ломом. Утром нашли на лестнице. Жив, но без двух пальцев. Утверждал, что дверь сама его прикусила. Я сперва решил — пьянь. Потом посмотрел на дверь. Она была закрыта изнутри.
Алексей ничего не сказал.
Дом вокруг дышал пустотой. Не полной — полная пустота была бы чище, проще, честнее. Здесь оставалось слишком много следов прежней жизни: кресло у окна, в котором когда-то читала мать; бронзовый крюк для лампы; столик с треснувшей мраморной крышкой; вытертая дорожка на лестнице; тёмный след на обоях, где раньше висела карта доменов рода. Всё это не исчезло. Всё это было лишено продолжения.
В центральном холле они свернули в бывшую малую столовую. Теперь здесь стоял длинный стол, заваленный бумагами, книгами, описями, ящиками и рулонами карт. Над ним горели две настольные лампы, а в дальнем конце, у окна, кто-то работал, наклонившись так низко, будто собирался войти в старый реестр целиком.
Услышав шаги, девушка подняла голову.
На вид ей было не больше двадцати двух. Тонкое лицо, тёмные волосы, собранные на затылке кое-как, чернила на пальцах, серое платье, слишком простое для столичного воспитания и слишком аккуратное для сельского беспорядка. На носу — круглые очки в тонкой оправе, которые придавали ей вид не хрупкий, а сосредоточенный. Взгляд у неё был не робкий. Внимательный и быстрый.
Она увидела Алексея, резко встала и едва не уронила стопку бумаг.
— Простите, — сказала она сразу. — Я не знала, что вы приедете сегодня.
— Какой ужас, — пробормотал Клим. — А мы, значит, знали.
— Клим, помолчи, — отрезала Марфа Егоровна, входя следом.
Девушка выпрямилась.
— Вера Ланская.
— Алексей Пепельный.
— Я знаю, кто вы.
Сказано было без восторга, без заискивания и без испуга. Просто как факт, внесённый в ведомость. Это ему понравилось.
Он подошёл ближе к столу.
Перед ней лежали раскрытые книги расходов, старые судебные копии, два каталога библиотечного фонда, обрывки переписки, несколько листов с перечнем предметов и схема усадьбы, на которой красными чернилами были отмечены десятки пустых ячеек.
— Что это? — спросил он.
Вера на секунду запнулась, словно привычка оправдываться боролась в ней с более сильной привычкой говорить прямо.
— Я пытаюсь понять, что у вашего рода не просто украли, а именно убрали из следов, — сказала она наконец. — Это не одно и то же.
Алексей молча посмотрел на