— Нет, — сказал Алексей. — Не красиво.
Он посмотрел на усадьбу. На свет в окнах. На следы боя. На людей. На флаг.
— Достаточно.
Марфа фыркнула.
— Вот это уже почти речь хозяина дома.
Вера подошла ближе.
— Что дальше? — спросила она.
Алексей посмотрел на неё.
Потом на Клима. На Марфу. На Артура. На дом. На герб.
Внутри было странно спокойно.
Не потому, что всё кончилось.
Потому, что наконец началось по-настоящему.
— Дальше, — сказал он, — мы перестаём выживать по частям. И начинаем собирать тех, кто тоже не хочет жить под их новой схемой.
— Союзников, — тихо сказала Вера.
— Да.
Клим усмехнулся.
— Я же говорил. Уже не интрига.
— Нет, — ответил Алексей. — Уже союз.
И они оба знали: не один дом стоит за разгромом Пепельных. Не один человек. Не одна жадность. Там был целый узел — из Ратских, Вельских, Воронцовых, Белоярцева, Ларионова и тех, кто ещё не назван вслух.
Именно поэтому победа сегодня была неполной.
Но именно поэтому она была настоящей.
Тем же вечером, в губернской столице, в тёплом кабинете с высокими окнами и видом на зимние огни, Белоярцев молча слушал доклад.
Докладывал Нагорин.
Коротко. Чисто. Без украшений.
О восстановлении гербового статуса Пепельных.
О заморозке операций.
О старшей крови Воронцовых.
О флаге над усадьбой.
О том, что по городу уже пошёл слух: мёртвый дом встал.
Белоярцев подошёл к окну.
Снег шёл над столицей ровной серой завесой. Фонари горели вдоль проспекта. Кареты резали белёсую кашу улиц. Всё выглядело спокойно.
Как всегда перед большими неприятностями.
— И что говорят? — спросил он.
Нагорин помедлил.
— Имя Пепельного уже произносят иначе.
— Как именно?
Нагорин опустил глаза.
— Как угрозу.