На Артура.
На кристалл с голосом матери.
На ключ.
На ночь, которая из интриги окончательно становилась войной.
— Как далеко они зашли? — спросил он.
— Пока пробуют дом на зуб. Но это не запугивание, — ответил Клим. — Это уже штурм.
Вера сказала:
— Если они идут так открыто, значит, или уверены, что успеют закончить до рассвета, или им уже всё равно, кто увидит.
— Второе, — сказал Алексей. — После аукциона они не могут ждать.
Артур поднял брови.
— Только не говорите, что я сейчас поеду с вами.
Клим посмотрел на него впервые.
— Поедешь.
— Почему это?
— Потому что ты уже влез. А теперь либо делаешь вид, что у тебя есть честь, либо очень быстро учишься бегать от двух семей и Академии сразу.
Артур помолчал.
Потом кивнул.
— Это, возможно, худший способ завести друзей.
— Мы тебе не друзья, — сухо сказала Вера.
— Спасибо, Ланская. Вы поразительно умеете подбадривать в кризис.
Они вылетели из Академии через северный служебный выезд, который, как выяснилось, Клим уже успел использовать не раз за последние годы. Артур гнал моторную каретку так, будто наконец нашёл предмет, который может любить больше чужих скандалов. Вера держала на коленях портфель и футляр с документами, а Алексей сидел рядом с Климом, сжимая в кармане ключ и чувствуя, как дар поднимается всё выше по позвоночнику.
Не в истерике.
Собранно.
Дом звал.
Не словами.
Пеплом.
Когда показались деревья усадебного парка, небо над домом уже было рвано оранжевым.
Не пожар ещё.
Свет боя.
Контуры по периметру вспыхивали и гасли, как лихорадочное сердце. Где-то у северной ограды трещали выстрелы. В саду коротко взвыла женщина — и тут же смолкла. У западного крыла блеснул синий дуэльный разряд. Одна из башенок дала искру и погасла.
— К восточному ходу! — рявкнул Клим.
Каретка влетела на боковую дорожку, снося сугробы. Едва они выскочили, как по камню у колеса ударила пуля. Следом вторая. Клим ответил мгновенно. Не в воздух. Коротко, точно. Где-то в кустах охнул человек.
— В дом! — крикнула Марфа Егоровна с балкона второго этажа. В одной руке у неё был старый карабин, в другой — лампа. — Или я вас сейчас сама застрелю за медлительность!
Алексей почти улыбнулся.
Почти.
Они вбежали через боковую дверь в восточный холл. Внутри пахло гарью, мокрой шерстью, кровью и старым деревом, которое слишком давно ждало именно этой ночи. На полу уже лежал один мёртвый нападавший — не деревенский, не случайный. Хорошее снаряжение. Тонкий клинок. Мягкая броня. Профессионал.
С лестницы слетел Егорка-пастух из деревенских, теперь с перевязанной головой и глазами, расширенными так, будто за один час он прожил себе всю взрослую жизнь.
— Запад держим, — выпалил он. — Северный флигель им почти открыли, но Кузьма с Федотовым батей забили дверь изнутри! В саду ещё трое!
Федотов батя.
Жив.
С ружьём.
Алексей почувствовал, как что-то болезненно и почти благодарно сжимается в груди.
Марфа Егоровна спустилась на пролет ниже.
— Они бьют по окнам и по старым слабым местам, — сказала она. — Знают план слишком хорошо. Не весь, но достаточно. Ещё немного — и проломят северный коридор.
— Подвал? — спросил Алексей.
— Пока держится. Но если полезут туда, я взорву к чертям полдома раньше, чем отдам.
— Не придётся.
Он снял перчатку.
Клим мгновенно понял.
— Только не красиво, — сказал он.
— Только необходимо.
Они вышли в северный коридор вместе.
Там уже шёл настоящий бой.
Не киношная свалка, а грязная, тесная, страшная работа на короткой дистанции. Один из деревенских лежал у стены, зажимая руку. Старик-отец Федота перезаряжал ружьё с таким лицом, будто весь мир уже задолжал ему слишком много. У дальней двери двое нападавших рубили внешнюю створку короткими зарядами, пытаясь выбить старый замок через контурный стык.
Алексей увидел сухую пыль на стенах.
Старый пожар в этом крыле. Копоть в швах. Зола в дереве под лаком.
Дом помнил огонь.
Дар поднялся легко.
Слишком легко.
Он шагнул к стене и приложил ладонь к потемневшему дереву.
— Назад! — рявкнул Клим своим.
В этот раз Алексей не бросал силу как удар.
Он потянул её через дом.
Через остатки старой копоти, через пепел в трещинах, через выгоревшую память северного крыла.
И дом ответил.
Не пламенем.
Пеплом.
Из швов, из старых карнизов, из потемневших досок под потолком серой волной поднялась сухая пыль и ударила к двери, где ломились нападавшие. Не убила. Но ослепила, забила горло, влезла под маски и в глаза. Один заорал, хватаясь за лицо. Второй отшатнулся — и в этот момент старик-отец Федота выстрелил ему почти в упор.
Клим добил третьего в дверном проёме так быстро, будто устал ждать разрешения.
— Ещё! — крикнула Марфа откуда-то сверху.
Но Алексей уже чувствовал: если сейчас дать «ещё», граница между необходимым и сладким порвётся.
Дар просил не удержания.
Просил продолжения.
Он отступил на шаг.
Клим это заметил.
Молча толкнул ему в плечо револьверной рукоятью — не ударом, а напоминанием, что у тела есть форма, а у боли — вес.
— Дыши, — сказал он.
Алексей выдохнул.
Раз.
Второй.
Дом вокруг гремел, трещал, стрелял и кричал, но внутри этого хаоса у него было только одно настоящее усилие: не позволить пеплу решить за него, что такое справедливая мера.
Бой шёл ещё почти час.
С востока их всё-таки пытались продавить через старую оранжерею, но там нападавшие наткнулись на заготовленный Климом узкий прострел и потеряли ещё двоих. На западе сгорела часть внешнего навеса. Один раз враги почти добрались до подвального хода, и тогда Алексей спустился сам — с ключом в кармане, с домовой сервисной пластиной в руке и с тем странным новым чувством, что дом уже не просто стоит. Дом учится вместе с ним.
Старые контуры под полом отзывались на кровь.
Сухо. Неполно. Но отзывались.
У западного подземного спуска он смог поднять аварийную заслонку, которую в доме считали мёртвой уже лет десять. Каменные створки сошлись так медленно, будто век решали, стоит ли вообще слушаться живого наследника, — и всё же сошлись, отрезав путь ещё одной группе.
Когда последний выстрел ушёл в ночь и перестал возвращаться эхом, усадьба стояла.
Разбитая.
Дымная.
С рваными окнами, обгоревшим навесом, кровью на лестнице, тремя мёртвыми во дворе и двумя раненными внутри.
Но стояла.
На крыльцо вышли уже под рассвет.
Небо было серым, ледяным. Снег в саду истоптан. На северной дорожке чернели тела. Клим курил, не зажигая папиросу — просто держал её в зубах, будто привычка иногда тоже часть обороны. Марфа Егоровна сидела на ящике с патронами и смотрела