Клим хмыкнул.
— Вот это уже вкусно.
— Недостаточно, — сказал Алексей. — Мне нужен укус, после которого они поймут, что за Федота платят не один раз.
— Тогда надо не просто копать, — сказала Вера. — Надо выводить наружу того, кто это подпишет. Человека, которому выгодно не тонуть вместе с Ратскими.
Марфа Егоровна налила себе.
— У нас есть такой?
Алексей вспомнил светлые глаза, старый герб, вежливую жёсткость.
— Возможно.
— Оболенский? — сразу спросила Вера.
Он посмотрел на неё.
— Вы тоже об этом подумали.
— Потому что он слишком быстро предложил защиту. Такие люди не вкладываются без вторичного интереса. Если у Ратских в академических поставках грязный хвост, Оболенским это может быть выгодно.
Клим сплюнул в сторону окна.
— Терпеть не могу, когда хорошие мысли завязаны на князьях.
— У нас всё завязано на князьях, — сухо сказала Марфа Егоровна. — Даже дрова иногда.
Алексей встал.
— Я возвращаюсь в Академию.
Клим тоже поднялся.
— Я с тобой.
— Нет.
— Не начинай.
— Мне нужен ты здесь. С домом. С похоронами. С людьми. И с тем, чтобы найти, кто ещё кормился рядом с Егором. Если я заберу тебя в Академию, Ратские выиграют второй раз за вечер.
Клим смотрел тяжело.
— А если тебя там дожмут?
— Тогда мне всё равно нужно быть там, а не здесь.
— Ненавижу, когда ты прав, — буркнул старый вассал.
— Нет, — сказала Марфа Егоровна. — Ты ненавидишь, когда он похож на отца.
Это повисло между ними, как узкий нож.
Никто не ответил.
Похороны Федота назначили на следующее утро.
Ночью тело оставили в холодной комнате у восточного крыла, под лампой, с чистой простынёй и двумя свечами. Старик-отец ушёл не сразу. Перед уходом подошёл к Алексею и сказал:
— Не мсти за него красиво. Мсти так, чтоб было понятно, зачем человек умер.
И ушёл.
Эти слова остались с Алексеем, пока он поднимался на второй этаж за документами, пока спускался снова, пока натягивал перчатки, пока Вера собирала папки в портфель для возвращения в Академию. Они остались с ним даже тогда, когда Марфа Егоровна вдруг остановила его у самой двери.
— Подожди, — сказала она.
Он повернулся.
Она держала в руках не бумагу и не оружие.
Шарф. Тёмный, старый, мужской. Когда-то принадлежал отцу.
— Возьми, — сказала Марфа Егоровна.
— Зачем?
— Потому что на тебе опять то лицо, с которым мужчины уходят делать очень важные ошибки. А у этого шарфа дурная привычка напоминать, что шея у человека одна.
Он хотел отказаться.
Не из упрямства. Из той неловкости, которую иногда вызывают вещи сильнее оружия.
Но не отказался.
Взял.
Ткань пахла холодом шкафа и слабо — табаком, которого в доме давно не было.
Вера наблюдала молча.
И только когда они уже сидели в карете и усадьба осталась позади, сказала:
— Это было почти нежно.
— Не привыкайте. Она потом сама от этого страдает.
— Не она одна.
Он посмотрел на неё.
— Что?
Вера поправила очки и отвернулась к окну.
— Ничего.
Нет, не ничего.
Он услышал это по тону. По той самой осторожной мягкости, которую Вера обычно душила в себе ещё на вдохе. Она тянула его не к слабости — это было бы слишком просто и пошло, — а к человечности. К тем вещам, которые не позволяют силе быстро стать единственным языком.
И это раздражало.
И спасало.
А в памяти, против воли, уже жила другая — Елена Ратская, сидящая на краю стола в академической комнате, с этим её сухим интересом, с опасной честностью, с почти хищной готовностью смотреть не на то, кем он был, а на то, во что может превратиться.
Одна тянула назад, к человеку.
Другая — вперёд, к власти и цене.
Очень вовремя для мужчины, у которого под рёбрами вместо равновесия завёлся древний военный протокол.
В Академии их встретили без радости.
Дежурный у ворот увидел отметку времени, подпись возврата и сразу вызвал внутреннего куратора. Значит, за ними действительно следили. Алексей едва успел сдать пальто в секторе, когда в коридоре западного крыла его уже ждал Троицкий.
Тот стоял у окна, как будто прирос к камню ещё при постройке здания.
— Вы вернулись, — сказал он.
— Какой наблюдательный дар.
— Для вашего же блага.
— Это вы так называете слежку?
— Я называю это работой. Вы провели день вне контура в ситуации, где у вас были причины для эмоциональной дестабилизации. Учитывая утренний инцидент в палате и последующие события в вашем доме, я бы удивился, если бы вы не попробовали исчезнуть куда-нибудь глубже.
— Вас расстроит, если я скажу, что думал об этом?
— Нет. Меня бы расстроило, если бы вы сделали это достаточно умно.
Троицкий посмотрел на Веру.
— Архивный помощник может идти. С господином Пепельным я поговорю один.
— Нет, — сказал Алексей.
— Вы сегодня очень часто повторяете это слово.
— Потому что оно хорошо работает.
Троицкий помолчал.
— Ваш человек убит, — произнёс он так же ровно. — Мне уже доложили. И в таком состоянии вы интересуете меня куда больше, чем утром.
— Как трогательно.
— Я не трогателен. Я практичен. Люди с вашей линией, господин Пепельный, чаще всего ломаются не от боли. От справедливости. Им начинает казаться, что если их ярость оправдана, то и любой способ её приложения тоже почти оправдан. Это всегда очень скверный этап.
Сказано было слишком точно.
Алексей почувствовал, как под кожей медленно, неприятно идёт жара.
— Хотите меня запугать?
— Нет. Хочу, чтобы вы не соврали себе раньше времени.
Вера тихо сказала:
— И что вы предлагаете? Пристегнуть его к кровати?
Троицкий перевёл на неё взгляд.
— Нет. Более тонкие методы. Я лишь предупреждаю: если в ближайшие двое суток вы дадите резкий срыв дара, я получу право забрать вас из Академии. А там разговоры будут короче.
Он ушёл, не дожидаясь ответа.
Вера смотрела ему вслед с такой ненавистью, что это почти грело.
— Я всё больше мечтаю, чтобы он однажды поскользнулся на собственном достоинстве, — сказала она.
— В очередь.
Но шутка не удержала тяжесть внутри.
В комнате Алексей не сел сразу. Прошёлся раз, второй. Остановился у окна. Вернулся к столу.
Вера разложила бумаги по академическим поставкам.
— Смотрите, — сказала она. — Вот узел. Через «Сивер и Ланц» в учебный фонд Академии вошёл пакет модулей и стабилизаторов, списанных после пожара как «частично выработанные». Но подписи на переоценке идут не от вашей служебной группы, а через временный попечительский круг Ратских. Это уже скользко. А вот здесь — лучше.
Она подвинула лист ближе.
— Что?
— Отметка о ремонтном пакете для тренировочного блока западного крыла. Именно туда, где