На дереве остался слабый сухой след.
Не огня.
Чернил.
И дешёвого сургуча.
Студент? Секретарь? Посыльный?
Нет.
Алексей медленно открыл дверь.
Коридор был пуст.
Только у дальнего поворота качался свет ночной лампы, а на полу возле их двери лежал крошечный серый клочок бумаги, почти невидимый на ковровой дорожке.
Он поднял его двумя пальцами.
Отрывок из записки. Совсем маленький. Но с обрезанным краем печатной строки.
…Пепельный. Подтверждено. Особый режим. Комната западного сектора…
Ниже — обрывок подписи.
Всего две буквы.
Ег…
Сердце ударило глухо.
Егор.
Молодой парень из дома. Тот самый, которого Клим привёз утром как первого человека усадьбы. Возить, носить, молчать.
Клочок бумаги был слишком мал, чтобы доказать всё сразу. Но достаточно велик, чтобы понять главное.
Кто-то из своих уже продавал информацию о нём.
И делал это прямо сейчас.
Глава 7
Первый удар по клану Ратских
Алексей не разбудил Веру сразу.
Сначала ещё раз перечитал клочок бумаги под лампой, будто две буквы могли за ночь превратиться во что-то менее неприятное. Не превратились.
Ег…
Слишком коротко для доказательства. Слишком много для сна.
Он перевернул обрывок пальцами.
Бумага была дешёвая, сероватая, с мелким волокном, которое часто использовали для служебных записок и кратких квитанций. Не академический гербовый лист, не домашняя бумага усадьбы. На обороте, под неровным надрывом, виднелся слабый оттиск — так, будто сверху долго лежал другой лист, и давление букв продавило нижний.
Алексей поднёс бумагу ближе к свету.
Не сразу. Только с третьего угла. Но буквы всё-таки проступили.
…расчётная палата…
…пакет попечительского обеспечения…
…девятый час…
Он замер.
Вот это уже было интереснее предательства.
Он не постучал в комнату Веры. Просто открыл дверь.
Она спала в одежде, поверх покрывала, с очками на тумбочке и рукой на закрытой папке — так спят люди, которые не доверяют ни ночи, ни месту, ни будущему, но всё равно отказываются ложиться в ботинках, потому что упрямство должно хоть где-то оставаться человеческим.
— Вера.
Она открыла глаза сразу. Без той мутной задержки, которая бывает у нормальных людей.
— Что случилось?
— Вставайте.
— Это плохое «вставайте» или рабочее?
— Лучшего у нас пока не завелось.
Через минуту она уже сидела за столом в его комнате, волосы наскоро собраны, очки на месте, взгляд ясный и злой от недосыпа. Алексей положил перед ней клочок записки.
— Я вижу «Пепельный» и «особый режим», — сказала она тихо. — И подпись.
— Посмотрите оборот.
Она прищурилась, наклонилась ниже и замолчала.
— Расчётная палата, — произнесла она наконец. — Пакет попечительского обеспечения. Девятый час.
— Именно.
— Значит, это не просто слитая информация о вас. Это записка, пришедшая в ответ или вместе с чем-то ещё.
— И кто-то, кто её держал, стоял у нашей двери.
Вера перевела взгляд на него.
— Вы уверены насчёт Егора?
— Нет. Но я уверен, что имя не случайно. И ещё уверен, что тот, кто сливает меня, делает это не из академии. Слишком грязная бумага для их внутренней службы. Это городской канал. Значит, у нас есть утечка из дома или через дом.
— И у нас есть расчётная палата.
Теперь её голос уже звучал по-другому. Не как у человека, которого разбудили посреди ночи. Как у архивиста, почуявшего в пыли скрытую дверь.
Алексей кивнул.
— «Пакет попечительского обеспечения». Что это может быть?
Вера провела пальцем по продавленным буквам.
— Что угодно, где нужен внешний статус доверительного управления и спорный актив в качестве залога, — сказала она. — Городские сделки, кредитные линии, снабжение, контурные подряды, выкуп долей, торговые гарантии… Если Ратские используют формально ещё не оспоренный попечительский статус над вашим имуществом, они могут опираться на него как на дополнительную подложку.
— Даже сейчас?
— Особенно сейчас. Пока вы живы, но ещё не закреплены полностью, у них короткое окно. Самое прибыльное и самое нервное.
Алексей сел напротив.
— Значит, завтра утром у них что-то закрывается.
Вера подняла на него глаза.
— Вы хотите ударить сразу?
— А когда ещё? Когда они поймут, что у меня кроме злости появилась привычка считать?
Она не ответила сразу. Смотрела на него долго, чуть щурясь, как будто примеряла мысль не к его словам, а к их последствиям.
— Тогда бить нужно не по лицу, — сказала она.
— Я и не собирался.
— Нужно, чтобы у них на глазах сорвалась сделка. Публично. Так, чтобы это увидели не враги дома, а партнёры, чиновники и все, кто привык считать Ратских гарантией.
— Сладко звучит.
— Сладкое обычно потом дорого выходит.
— Так я и не за дешевизной сюда поступал.
Вера коротко выдохнула и встала.
— Нам нужны документы из дома.
— И человек, который сможет подтвердить старые расчётные цепочки, если дело дойдёт до живой сверки.
Она кивнула.
— Марфа Егоровна может знать.
— Или Клим.
— Клим знает, кого стрелять. А нам сейчас нужен тот, кто знает, где у Ратских тонкая бухгалтерская шея.
Алексей посмотрел на клочок записки.
— Разбудим дом.
Связной кристалл Академии оказался мерзкой вещью: холодный, официальный, с ограничением по времени и внутренней записью всех исходящих. Разговаривать через него значило признавать, что каждый важный вопрос теперь проходит через чьи-то аккуратные руки в мундире.
Но выбора не было.
Марфа Егоровна ответила не сразу. Сначала в кристалле зашипело, потом пошла серая рябь, и только затем её лицо проступило в глубине — резкое, недовольное и абсолютно бодрое для такого часа.
— Если ты звонишь, чтобы сообщить, что Академия уже тебе надоела, я начну уважать их быстрее, чем рассчитывала, — сказала она вместо приветствия.
— Доброе утро и вам.
— Утро бывает добрым только у идиотов и у победителей. Мы ни туда, ни туда не входим. Что случилось?
Алексей коротко показал ей обрывок записки. Потом — оборот.
Марфа Егоровна слушала, не перебивая. Лицо её по мере объяснения становилось не тревожнее, а суше.
— Поняла, — сказала она. — Ты хочешь знать, есть ли у Ратских в городе на утро сделка, где они подложили под себя твой труп как имущество.
— Именно.
— Есть один человек.
— Кто?
— Павел Степанович Гринёв.
Имя было смутно знакомым. Не лицом. Слоями памяти. Чужой кашель в старом кабинете отца. Счёты. Сухие чернильные пальцы. Шорох ведомостей по вечерам.
— Главный счётчик дома? — спросил Алексей.
— Не счётчик, а голова, которой ваши покойные родственники иногда пользовались вместо собственной, — отрезала Марфа Егоровна. — После разгрома он исчез с глаз. Не сбежал. Я сама спрятала. У него были копии резервных книг и привычка не