Вера моргнула.
— Это… возможно? После такого перерыва линии?
— Возможно, если случай достаточно скандален, чтобы его проще было институционализировать, чем добивать на лестнице, — ответил Оболенский. — А ваш случай именно такой.
Алексей молчал. Не потому, что его удивило само предложение. Потому что оно мгновенно встало в цепочку.
Совет допустил его как заявителя. Этого хватало, чтобы начать спор.
Но не хватало, чтобы стабильно жить дальше в поле, где дома с деньгами и влиянием будут вынимать из него право по кускам — через экспертизы, через сомнения в управленческой пригодности, через медицинские комиссии, через вопросы к дару, через все те мягкие способы казни, которыми цивилизованные люди любят прикрывать старую добрую охоту.
Академия могла стать не роскошью.
Щитом.
И клеткой.
— Кто вас надоумил? — спросил он.
Оболенский едва заметно улыбнулся.
— Меня не надоумливают. Мне выгодно думать самому. Но формально подсказка пришла не от меня.
— От кого?
— От одного из тех людей, которые в совете умеют смотреть дальше собственного дома. Сегодня там тоже были зрители, Алексей Николаевич, не только участники.
Значит, кто-то наверху уже решил, что живой Пепельный безопаснее как контролируемый студент, чем как свободный носитель печати с тяжёлым долгом на руках.
Звучало правдоподобно.
И мерзко.
— Почему вы вообще это говорите? — спросила Вера.
— Потому что если господин Пепельный не попадёт в Академию сейчас, его попытаются запереть в другой структуре. Медицинской. Контрольной. Или клановой, — ответил Оболенский. — А там условия обычно грубее.
— И, разумеется, вы предлагаете всё это совершенно бескорыстно, — сказал Алексей.
— Я предлагаю это потому, что предпочитаю активного союзника мёртвому романтическому символу. Символы красивы в речах. С союзниками можно работать.
— Слишком честно.
— Я уже предупреждал: я не щедр.
Оболенский вынул из внутреннего кармана узкий плотный конверт.
На серой бумаге не было герба — только лаковая печать Академии, тёмно-синяя, с имперским орлом и кольцом из двенадцати звёзд-кондуитов.
— Вечерний допуск на первичную комиссию, — сказал он. — Не полноценное зачисление. Только окно. Если придёте сегодня, вас примут как экстренный случай высокой линии. Если не придёте — окно закроется. И следующий раз уже будут выбирать не вы, а за вас.
Алексей не спешил брать конверт.
— А цена?
— Та же, что и утром. Подумать о моём предложении серьёзнее, чем вам хочется. Пока — без обязательств. Но без детских жестов вроде «я никому ничего не должен». В вашем положении долженствуют все. Вопрос только кому и за что.
Он вложил конверт в ладонь Алексея сам.
Сделал это так, будто передавал не бумагу, а диагноз.
— И ещё одно, — сказал Оболенский. — В Академии вас будут не учить. Вас будут измерять. И те, кто улыбнётся вам первым, почти наверняка захотят использовать вас быстрее остальных.
С этим он ушёл окончательно.
На этот раз без красивой паузы.
Без предложения оглянуться вслед.
Просто исчез в потоке коридора, как человек, который привык бросать в воду крючки и не смотреть сразу, кто клюнет.
Они с Верой остались у лестницы вдвоём.
Снизу уже доносился шум вестибюля, голоса, скрип дверей и то особое движение большого здания, которое чувствуется, когда внутри только что родилась опасная новость.
Вера первой нарушила тишину:
— Он прав.
— Я заметил.
— Это было не восхищение. Это было раздражение.
— Я тоже заметил.
Она посмотрела на конверт в его руке.
— Вы пойдёте?
Алексей медленно сорвал печать.
Внутри лежал плотный пропуск с временной визой, имя, его имя, уже было вписано. Значит, Оболенский не импровизировал. Всё готовили заранее — или очень быстро. При обоих вариантах вывод был один: его путь уже начали перекраивать чужими руками.
На обороте значилось:
Имперская академия управления и магистральных искусств.
Экстренная допусковая комиссия.
Категория: наследственная линия особого статуса.
Время: сегодня, до девятого часа вечера.
Особого статуса.
Красивое выражение для тех, кого не знают, куда девать.
— Пойду, — сказал он.
Вера кивнула так, будто именно этого и ждала.
— Тогда нам нужно вернуться домой только за самым необходимым.
— Нет.
Она чуть нахмурилась.
— Нет?
— Домой мы вернёмся, но ненадолго. Мне нужен кодекс в урезанном виде, копии по южной дуге, подтверждение линии, печать и что-нибудь, во что Клим сможет завернуть меня так, чтобы я не выглядел человеком, которого полдня пытались добить сначала на совете, потом предложением помощи.
— Это называется плащ, — сухо сказала Вера.
— Хорошо, значит, ещё и плащ.
Она впервые за последние полчаса позволила себе короткую улыбку.
— Вы прекрасно понимаете, что Академия — это не только защита.
— Разумеется.
— Там сидят дети тех, кто сегодня смотрел на вас из лож.
— Значит, скучно не будет.
— Там фракции, дома, кланы, кураторы, дуэли под видом тренировки, дружба под видом охоты и охота под видом дружбы, — продолжила она. — Там вас будут провоцировать с первого часа.
— Хорошо. Значит, первый час проживём содержательно.
— И ещё, — сказала Вера, спускаясь рядом с ним по лестнице, — если у них уже есть слух о вашем даре, вас могут попытаться вывести на демонстрацию до официального допуска к серьёзным занятиям.
Алексей сжал конверт двумя пальцами.
— Значит, надо будет дать им что-нибудь ровно настолько, чтобы они почувствовали вкус, и ровно недостаточно, чтобы успокоились.
— Приятно слышать, что вы всё же умеете думать заранее.
— А вы всё же умеете делать вид, будто сомневаетесь в этом.
Они вышли в вестибюль.
И сразу поняли, что город уже начал работать быстрее них.
У дверей стояли двое молодых людей из какого-то среднего дома, обсуждавшие вслух «мертвого наследника, который разбудил старый долг». Чуть дальше секретарь шёпотом пересказывал даме в серой накидке, что «Пепельный принёс настоящую печать». У колонны кто-то уже спорил, вмешаются ли Воронцовы открыто, если дело дойдёт до комиссии по дуге.
Хорошо.
Шум — это не всегда плохо.
Пока шум идёт впереди тебя, он сбивает чужой прицел.
На улице стемнело окончательно. Фонари вдоль площади горели синим электрическим светом, а снег под ногами в этом свете казался не белым, а трупно-бледным.
Клим ждал у кареты с тем лицом, которое у него появлялось, когда он хотел сначала ругаться, а потом стрелять.
— Почему так долго? — спросил он, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Я уже трижды решил, что вас вывели через другой ход и где-то режут без меня.
— Это было бы невежливо, — ответил Алексей.
Клим заметил конверт.
— А это что?
— Новый способ сделать мою жизнь хуже, но формально законно.
— А, — Клим кивнул. — Значит, всё идёт