Ты не должна будить мое сердце – ибо (во всяком случае в моей стране) моя любовь была фатальной для тех, кого я любил. Но эти воспоминания приходят слишком поздно. Ты была и вечно будешь моей – и что бы ни случилось, я есть и буду целиком твоим. Я целую тысячу и тысячу раз, но…
Какая польза для тебя, мое сердце, быть любимой?
Что хорошего для меня иметь такую драгоценную возлюбленную?
Почему жестокая судьба разлучила тех, кого любовь соединила?
Люби меня – как всегда, твой нежный и верный Б.».
Тем временем Тереза после недолгого пребывания еще в одном поместье, приобретенном ее мужем около Помпозы, приехала в Равенну. Однако, как она говорила, сильные переживания последних нескольких недель, депрессия, вызванная разлукой и тяготами путешествия, настолько подействовали на нее, что за время пути с ней несколько раз случались обмороки, а приехав домой, она немедленно слегла в постель и, к ужасу друзей и родственников, заболела какой-то таинственной, неизвестной болезнью – кашляла. Когда к ней вернулось сознание, она говорила о «мелодичных звуках, неизвестных сладких запахах».
Более прозаическое объяснение заключалось в том, что у нее произошел выкидыш, о чем она сообщила Фанни и Байрону. Это становится ясным из письма Байрона Киннерту от 15 мая: «Я намеревался завтра уехать из Венеции в Равенну, но у мадам был выкидыш и ее выздоровление затягивается на более длительное время, чем предполагалось».
В следующем письме Байрон добавлял: «Я не могу утверждать, что не был невольным виновником ее беременности, но совершенно ясно, что я не являюсь отцом ребенка, потому что ему было три месяца, то есть до начала нашей связи, а является ли граф отцом ребенка, я сказать не могу, вероятно, мог им быть».
3 мая Байрон пишет Фанни Сильверстини:
«…Умоляю, напишите и заверьте, что я не отказался от моего обещания, ни от своего долга, что я люблю ее больше, гораздо больше, чем свою жизнь. Наверное, ваше письмо будет более счастливым – я вкладываю в конверт третье письмо, которое вы можете послать по тому же адресу. Окажите мне огромную услугу и зайдите ко мне в четыре часа на минутку. Я не знаю, что говорить – или думать, – письмо Терезы было от 16-го.
Простите меня за все беспокойства, которые я создаю Вам. Всегда ваш».
Одновременно Байрон пишет Терезе:
«Ты одна нужна мне. Если бы я только мог видеть тебя несколько минут каждый день, я мог бы проводить остальную часть дня с твоим образом; если бы была хоть одна минута, когда я не думал бы о тебе, я бы считал себя неверным. Наша любовь и мои мысли будут моими единственными компаньонами, книги и лошади моими единственными развлечениями, не считая короткой поездки в Римини, чтобы выполнить обещание, данное три года назад в Англии одному другу, что если я увижу этот город, я пошлю ему описание мест, связанных с историей Франчески (если таковые сохранились), помимо того что можно найти у Данте. Эта история трагической любви, которая всегда интересовала меня, теперь интересует вдвойне, поскольку затрагивает мое сердце.
Я жажду обнять тебя и предоставить все остальное судьбе, которая не может быть жестокой, поскольку она оставляет мне твою любовь. Я целую тебя от всей души – тысячу и тысячу раз – остаюсь твоим вечным возлюбленным».
В то же время Байрон начинал испытывать некоторое беспокойство. Он писал Киннерту: «Она самая странная женщина из всех, что я встречал». Иногда Байрону мнилось, что он получил новую Каролину Лэм. «Тереза, – писал он, – гораздо красивее и не такая неистовая. Но у нее такая же горячая голова, такое же аристократическое пренебрежение к общественному мнению».
Друзья Байрона умоляли его быть осторожнее. Дамы Венеции, говорила Тереза, с ума сходят от зависти и рассказывают британскому генеральному консулу Хоппнеру, другу Байрона, мрачные байки о ней и о ее супруге, упирая на его ревнивый характер и склонность к насилию.
Байрон и сам понимал, что, собираясь в Равенну с намерением продолжить любовную связь с женой графа Гвиччиоли, он идет на большой риск. Граф Гвиччиоли пользовался весьма дурной репутацией, о нем говорили, что он человек безжалостный, по его приказу были убиты два человека. Между прочим, Равенна славилась не только ревнивыми мужьями, но и ревнивыми женами, которые не останавливались перед убийством неверного любовника.
Тем не менее Байрон решил ехать в Равенну. Предлогом для его посещения Равенны было желание посетить памятные места, связанные с Данте и Боккаччо, и полюбоваться знаменитыми византийскими витражами. Более того, Байрон допускал, что продолжение и развитие романа с Терезой может поставить его перед необходимостью принимать весьма жесткое решение. Он писал Терезе: «Если возникнут неприятности, будет только один выход – уехать вместе. Для этого нужна большая любовь и некоторое мужество. Хватит ли у тебя и того и другого?»
Дворец Теодориха. Мозаика из собора Сан Аполлинаре Нуово в Равенне
У Терезы на этот счет были другие планы. Она хотела определить Байрона на роль кавалера-сервенте – молодого человека, открыто сопровождающего повсюду молодую замужнюю женщину с согласия ее мужа, – таков старинный итальянский обычай. Тереза боялась, что если она сбежит с Байроном, то он недолго останется при ней.
Самое любопытное, что в ожидании поездки в Равенну к Терезе Байрон успел завести мимолетный роман с восемнадцатилетней венецианской аристократкой Анжеликой. Отправляясь к ней ночью на свидание, Байрон свалился в Большой Канал. В письме Меррею он рассказывал: «Отправляясь полтора часа назад на свидание с девушкой-венецианкой, я свалился в Большой Канал… моя нога поскользнулась, когда я хотел шагнуть в гондолу (благодаря проклятым скользким ступеням их дворцов), и я оказался в воде, как карп, с меня текла вода, когда я добрался до моей морской нимфы».
Через два дня после этого инцидента, 20 мая, Байрон писал Терезе:
«Я жду от тебя инструкций, должен я ехать или нет. Я помню,