Отправляясь в поездку, Клер вооружилась старым блокнотом Шелли, чтобы вести дневник их путешествия. Для Клер этот блокнот, в котором Шелли записывал некоторые свои стихотворения, был самым драгоценным подарком. Она воспринимала поэта Шелли как личность почти божественную. «Все его существо, – писала она, – необыкновенно… его мысли полны мощи… он распространяет вокруг себя покой и исцеление, подобно крыльям ангела… За этой веселостью можно разглядеть следы меланхолии и подавленности, словно подсознательно он ждет более светлого дома, чем Земля… Спокойное величие его высоких мыслей заставляли меня воспринимать его бессмертным… В его присутствии я была как зачарованная, мне открывался новый мир благородства и мудрости».
При этом Клер признавала, что физически Шелли не производит сильного впечатления. Поэт сутулился, голос у него был странно высоким.
Миссис Годвин проводила троицу путешественников до Лувра, где они переночевали, прежде чем пересечь Канал. Миссис Годвин пыталась уговорить Клер не уезжать, но упрямая девушка была непреклонна. Она уверилась, что ее будущее неразрывно связано с Мэри и Шелли.
Троица добралась до Парижа, где Шелли купил ослика, и они отправились пешком в Швейцарию.
Перед восхищенным взором Клер, которая в своей жизни не видела ничего, кроме убогих стен книжной лавки своей матери, открылись чарующие картины природы – леса и реки Франции, горные вершины Швейцарии, увенчанные блистающими под лучами солнца ледниками.
Трудности путешествия ее не угнетали. Они устраивались на ночлег, где и когда им заблагорассудится. Стояло лето, и хотя им приходилось останавливаться не в самых благоустроенных и чистых домах, Клер все казалось романтической сказкой.
Они провели в Невшателе два дня, потом вернулись на суденышке вверх по Роне. Шелли не любил мясо, и они всю дорогу питались овощами. В середине сентября они вернулись в Лондон без единого пенни в кармане, голодные и веселые.
Клер задумала написать книгу, но даже при том, что ей помогал Шелли, найти издателя, который заинтересовался бы ее замыслом, им не удалось.
Между тем отношения внутри «треугольника» несколько осложнились. Мэри была беременна, она не могла спать с Шелли и временами ревновала его к Клер, подозревая свою сводную сестру в сексуальной интрижке с поэтом.
А Клер терзалась своей неприспособленностью. В день, когда ей исполнилось семнадцать лет, она записала в дневнике: «Мне уже семнадцать. Когда же со мной что-нибудь произойдет? У Мэри есть Шелли, а у меня нет никого». Она решила начать новую жизнь, сменила свое имя Клара Мэри Джейн на Клер и сочинила письмо Байрону, надеясь обратить на себя его внимание.
Байрон на это письмо не откликнулся, но Клер была настойчива и написала ему второе письмо. На этот раз Байрон отозвался и пригласил ее к себе. Она рассказала ему, что сочинила пьесу, мечтает стать актрисой и надеется, что он в качестве одного из управляющих театром Друри Лейн поможет ей.
Результат известен – они вскоре стали любовниками. Байрон писал одному своему другу: «Мужчина есть мужчина, и когда девушка восемнадцати лет прибегает к тебе в любое время суток, должно случиться только одно». Надо полагать, что Байрон не раз проклинал эту свою слабость, которая привела к трагической запутанности для них обоих.
Клер беззастенчиво льстила ему, говорила, что ее единственное желание – сидеть у его ног. «Время покажет, – писала она Байрону, – что я люблю нежно и преданно, что я не способна на месть».
Уже будучи в весьма преклонном возрасте, она изложила свою версию происшедшего мистеру Уильяму Грэму, который приехал в Венецию специально, чтобы поговорить с ней, и который после ее смерти опубликовал запись своего разговора с Клер Клермон в журнале «Девятнадцатый век».
Портрет Клер Клермонт. Художни А. Карран
«Когда я была еще совсем юной девушкой, – говорила Клер Клермон, – Байрон бушевал». Она вспоминает об «ужасном влиянии», которое он оказывал на английскую молодежь, как на девушек, так и на юношей, и утверждала, что девушки «просто изображали из себя идиоток в обожании его».
И далее Клер рассказывала о себе:
«В то время когда Байрон был управляющим театром Друри Лейн, я надумала, что должна стать актрисой. Наша семья очень нуждалась, и мне было необходимо чем-то заняться, а театральная сцена представлялась мне самым подходящим местом, во всяком случае, это было единственное занятие, отвечающее моему девичьему стремлению блистать… Я обратилась к лорду Байрону, и он обещал мне сделать все, что в его силах, чтобы я попала на сцену. Результат вам известен. Я слишком старалась, чтобы изображать раскаяние. Я была молода, тщеславна и бедна. Он был знаменит. Его красота привлекала не меньше, чем его слава, и он был всемогущ в той сфере, куда влекло меня мое тщеславие. Мне кажется бесполезным говорить, что внимание такого человека, у ног которого лежал весь Лондон, весьма быстро вскружило голову девушке в моем положении, а если вы вспомните, что я выросла в среде, где брак считался не только бесполезным, но и абсолютно греховным обычаем, а имеет значение только слепая привязанность, то вы вряд ли будете удивляться известным всем результатам».
Короче говоря, Клер Клермон, придя к Байрону, совершенно не заводила разговор о театре, она не скрывала, что влюблена не в театр, а в Байрона. Она писала ему, что понимает, что недостойна его любви, но умоляла его, «если он не может любить ее, то пусть хотя бы разрешит себе быть любимым».
Впрочем, эта романтическая девушка проявила себя как прекрасный и предусмотрительный организатор. Она очень четко спланировала поездку с Байроном. «Есть ли у вас возражения против такого плана? – писала она ему. – В четверг вечером мы уедем из города почтовым дилижансом за десять или двенадцать миль. Там мы будем свободны, нас никто не узнает, мы можем вернуться на следующий день. Здесь я все подготовила, чтобы не возникло ни малейших подозрений. Умоляю вас поступать так же с вашими людьми».
Однако Байрон не откликнулся на этот призыв. Тогда Клер отправила ему новое письмо: «Не откладывайте нашу встречу после субботы – я не вынесу такого промедления». Тем не менее вскоре за этим последовала капитуляция. Подробности мы находим в признаниях Клер Клермон мистеру Грэму:
«Байрон отдавал последние распоряжения насчет своего отъезда из Англии, когда я рассказала ему