Ни документов, ни жетона у него не было, но внешнему виду можно было предположить, что он либо наемник, либо спецназовец. По-хорошему грузить бы его в нашу машину и везти за сотню верст в Курск, а потом пытаться пристроить его кому-нибудь, но зная нашу бюрократию и её виртуозность по отпихиванию и отмахиванию – да никогда!
Споров нашивки и шевроны, Старшина присел на поваленную сосну и «выпал в осадок», устремив взгляд куда-то вдаль. О чем думал, дорогой мой Витя Носов, старшина советских ВДВ? О том, что зря полезли мы в этот сад и тронули упокоившихся там укров? Пусть бы дожидались специальных команд, которые упаковали бы их в пластиковые мешки, если к тому времени будет что паковать. Или об этом конкретном безымянном украинском солдате, а может, наемнике, пришедшем сюда убивать и встретившем свою смерть, как кару, именно за то, что пришел на чужую ему землю убивать. Что это его смерть – плата за ненависть, захлебнувшую его сознание и лишившую его разума.
Через четверть часа я не выдержал и затеребил его:
– Вить, ехать пора. Солнце к закату двинулось, а мне еще в Белгород возвращаться…
– Да, да, сейчас…
Он встал непривычно по-стариковски устало, словно взвалили ему на плечи тяжесть, прихватил алую пехотную лопатку, подошел к «подснежнику»[107], постоял в раздумье, отмерил пару шагов, расчистил место и стал копать. Он углубился по пояс, когда я предложил сменить его, но Старшина отказался:
– Не надо, я сам.
Он выкопал яму метра в полтора, мы положили в неё убитого, на лицо натянули капюшон и сверху положили пару еловых лап. Когда насыпали холмик над могилой, Старшина вытер пучком пожухлой травы лоток лопатки и всунул её в чехол:
– Человек он всё-таки, потому и должен быть похоронен по-человечески. Не знаем, кто он был при жизни, но пусть будет так. Мы же всё-таки люди…
А негров искать мы не стали: тяжело на сердце стало. Может, ещё вернёмся, а может, и нет…
«Беспринципный наёмник Филин»
1
Вот уже третий год нет-нет, да вставлю несколько строк о Филине в тот или иной очерк или рассказ. Поначалу только позывным называл, а после появления его фото и всех исходных данных: фамилия, имя, отчество, адрес, семья, послужной список и прочее из его биографии на сайте «Миротворец»[108], то «конспирация» стала совсем ни к чему.
Итак, полковник Виктор Васильевич Федотов, позывной Филин. Должности называть нет смысла – они у него разные в зависимости от состояния здоровья и обстоятельств. Он один из тех немногих офицеров, для которых понятие чести и долга – не пустой звук. Умница, для которого нет невыполнимых задач, но при этом принцип – максимум сберечь людей – нерушим. У него нет пропавших без вести, потому что для него закон: раненый или погибший должен быть вынесен. Нет не вынесенных «двухсотых», а тем более «трёхсотых», потому и просто боготворят его бойцы, верят ему и в него безоговорочно.
Он совсем не паинька, ищущий солдатской любви и благосклонности начальства. Он просто выполняет свой долг служению Отечеству, как бы высокопарно это ни звучало. И матом огреет, как оглоблей оглоушит, и с места не сдвинется, не выказывая почтения командованию, ежели считает его неправым. И всё равно его любят, с ним считаются, ему завидуют, и когда он уйдёт «на дембель», то без него будет тяжко. Всем.
Это мы так считали, пока он ещё служил, хотя, конечно, же жил червячок сомнения: а ну как мы ошибаемся? А ну как переоцениваем? Оказывается, даже недооценили.
У Филина закончился контракт, и мы везли его домой. Каждый раз, отправляясь в отпуск, в госпиталь или домой по окончании контракта, он клялся и божился, что это всё, финиш, он своё отслужил и больше от домашнего уюта ни ногой, разве что на дачу малину выращивать, шашлыки жарить да водку хлестать. Хотя какая там водка, когда страшные головные боли мутили сознание и швыряли его из стороны в сторону, вынуждая передвигаться по-над стеночкой, держась за неё. Потом «отлёживался» в «больничке», весь опутанный капельницами, системами, трубками и проводками, закормленный до тошноты микстурами и пилюлями, осмотренный, просвеченный, ощупанный и прощупанный, получал справочку о том, что ему, в общем-то, давно прогулы ставит боженька на небесах, и отправлялся на дачу.
Позывной – Филин
Наслушавшись соловьёв и вволю надышавшись травяным и цветочным духмяным настоем, томлённым на изнуряющем солнце, Филин начинал сходить с ума от этой сельской пасторали и всё чаще, и, как бы между прочим, позванивал бывшим сослуживцам, интересуясь, как и что у милой ему сердцу бригады. Не простая бригада – добровольческая, Первая разведывательно-диверсионная с названием «Волки». Отбор в неё был, как в отряд космонавтов: здоровье, конечно, требовалось, и умение воевать тоже, но прежде всего внутренняя готовность к самопожертвованию, умение подавлять страх, думать, принимать решение и, главное, дух особый. Внутренний дух стойкости и жертвенности.
2
«Волки» провожали его до самых границ республики. Бойцы жали ему руки, обнимали, ходуном ходили желваки под иссушенной ветрами, выдубленной солнцем да морозами кожей на лицах, и влажнели глаза. Отворачивались мужики, шмыгали носами, словно сопливые пацаны, прижимали его к себе и шептали:
– Эх, Филин, Филин… Как же мы без тебя…
Надо было видеть, как трепетно провожали его бойцы, как слёзы стояли в глазах заматеревших на войне и совсем не сентиментальных мужиков – настоящих мужчин, которым что курице голову отсечь одним движением ножа, что врагу – всё едино. Как жадно ловили каждое его слово и каждый жест. У них нет званий, а прошлые не в счёт, но к нему обращаются не только по позывному «товарищ Филин» или просто «товарищ командир», но как высшая степень уважения «товарищ полковник». А это дороже всяких бронзулеток!
Они сгрудились у пункта пропуска и долго-долго не уходили, с тоской смотря нам вслед. Не Филин покидал бригаду – это