– Ладно, – кивнул Батыр. – Займёшь позицию у памятника и жди нас. Если что, то нести далеко не надо: там и прикопают.
Паша поморщился: конечно, это он так шутит. Юмор. Чёрный. У них всегда так.
Отряд Батыра запрыгнул в машины, и они рванули строго на юг.
Паша огляделся: в сторону Льгова по-прежнему шёл поток машин, и над дорогой до самого горизонта висела пыльная взвесь. Всё отчётливее доносились грохот взрывов и артиллерийская канонада. В сторону Суджи прошла пара «вертушек», но вернулась быстро: видно, «разгрузилась» недалеко, а это уже плохо.
Он перешёл дорогу, поставил пулемёт на сошки, прилёг рядом. На него вроде никто не обращал внимания, но то, что у дороги залёг боец с пулемётом, подстёгивало водителей, и они давили на газ.
Хотелось пить, но не пойдёшь же в «Пятёрочку» через дорогу с пулемётом: и без того народ напуган, а тут воин вваливается с этим коромыслом. Веселуха!
Паша встал, поприседал, размялся. Рот сушило, горло драло наждаком и пить хотелось всё сильнее. Витязь на распутье: налево пойдёшь – в Суджу попадёшь, направо – в Коренево, на север – во Льгов доберёшься, хотя и не факт…
Сначала в мозгу навязло, потом в зубах застряло: «стою на росстанях былых, а с поднебесья звенит и плачет грустным жаворонком май…» и Паша стал напевать вполголоса, не обращая внимание ни на редких прохожих, ни на проносящиеся машины. Странная картина: погромыхивает в отдалении, но не гроза вовсе, мечутся машины, воздух пропитан опасностью и пылью, а этот солдат стоит у братской могилы и поёт. Никак умом тронулся, болезный?
Жара спала, день потускнел, но гул взрывов усилился. Из-за угла выскочили уазики и «газелька»: ну, наконец-то Батыр вернулся. Паша даже обрадовался, напрочь забыв и внешне скверное к себе отношение, и саднящее от жажды горло.
Он жадно щупал взглядом бойцов: вроде все целы, даже никто не перевязан.
– Ну что, отбили?
– Да не доехали, – бросил Батыр. – Приказали отступить: против танков жидковаты мы оказались, по мнению начальства. Сказали, чтобы в Суджу ехали погранцов забирать, но туда уже не проехать, вот и развернули с полпути.
Он помолчал и добавил:
– «Птички» задолбали: висят и висят всю дорогу. До того обнаглели, что за бойцами гоняются.
– Пить хочу. – Паша передал пулемёт рыжему, сходил в магазин, купил полторашку газировки и с наслаждением выпил половину.
– Что делать будем, командир? – Он протянул полторашку Батыру, но тот отрицательно мотнул головой.
– Водки бы. Напиться, чтобы ничего этого не видеть. Опять обос…ись. И рация села – связи нет. Промотались от Суджи до Большесолдатского – никого! Ни единой военной души! Давайте-ка до темноты подождём, а там уже решим.
Никто не возражал.
Паша достал блокнот, поприставал с расспросами, сделал несколько фото. Ну, на сегодня вроде бы и хватит на обычный репортаж.
Вечерело. Со стороны Суджи показался свет фар, попрыгал и замер: на окраине села остановились две машины. Батыр решил сначала послать разведку выяснить, кто, что и зачем, но потом передумал: если это укры да с тепловизорами, то не подойдёшь, перещелкают, как перепелов.
– Вот что, мужики, подвиг откладывается. Сваливаем до Льговской трассы. Там наверняка наши уже блокпост выставили. Того и гляди, что на радостях пулемётами покрестят, а так хоть шанс есть, что сначала фамилию спросят, а уж потом стрелять начнут.
По машинам рассаживались молча.
Небо на юге взялось багровым, заливая широкой полосой заката горизонт.
Паша закрыл глаза и улыбнулся: как здорово, что попались ему Батыр со своими отморозками, а то бы еще неизвестно, как выбирался бы из Суджи. Или уже не выбирался.
Жажда жизни
Таких историй встретил я за годы войны немало. Сначала старался запомнить, потом записывал, а теперь просто слушаю и всё пытаюсь понять природу человеческую. Понять ту силу, что делает тебя стократно сильнее, способным выносить нечеловеческие страдания и нечеловеческое напряжение. Что это компас такой, который помогает выбрать тот единственный ориентир, который возвращает тебя к жизни. Или позволяет достойно закончить свой жизненный путь, как Сергей Бекетов, крымчанин, из Малореченского Алуштинского района, который встретил летящий в него FPV-дрон с улыбкой. Это было презрение к тем, кто послал ему смерть. Презрение к самой смерти. Его торжество над ними.
Какой силой духа обладать надо, чтобы вот так, лежа на боку и подперев голову, улыбаться навстречу несущейся смерти! Оператор не был солдатом, с его солдатским кодексом чести. Настоящий солдат уважает другого солдата, а это был убийца. Просто убийца.
Вот только две истории о том, как желание жить даёт силы выживать.
Носорог
1
Мы пили обжигающий чай и говорили о проявлениях сути человеческой на этой войне. Цветущее разнотравье на окрестных холмах да цветы чубушника и шиповника у себя в саду собрал да высушил, бережно упаковал в бумажные пакеты, положил на полку в кладовке и… напрочь забыл. Так и пролежали бы они в забвении, коли не надумал бы навести в ней маломальский порядок. Теперь вот наслаждаемся вкусом прошлогоднего лета и мудрствуем – а что еще остаётся делать, коли где-то за лесом погромыхивает монотонно и ритмично, лампочка над головой подрагивает, а иногда раскачивается, гоняя тени из одного угла к другому, всё давно привычно и буднично, а я для них редкий гость с Большой земли. Даже с другой планеты и вообще из иной галактики.
Я не говорил – я слушал, внимал, вникал, а высоченный Носорог не говорил, а вещал густым басом, но негромко и неторопливо.
2
Уже со второй половины лета из Волчанска было не выбраться, чтобы не попасть под удар «стервятников». И не зайти в него. Всё небо в «птичках» и днём, и ночью, и лишь спасительный дождь и утренний туман давали шанс на жизнь. И то, если ты им воспользуешься.
Висят беспилотники стаями, кружат, добычу выцеливают, по полдюжины FPV на одного бойца бросаются и рвут плоть человеческую на куски, но всё никак не насытятся. А над руинами стелется тошнотворный и всепроникающий запах распухших и разлагающихся тел, густой и плотный, который давно впитали руки, волосы, одежда, вода, галеты… И даже воспалённые бессонницей, пылью и дымом глаза истекают этим липким запахом смерти.
В руинах агрегатного завода, в развалинах многоэтажек по несколько суток лежат «трёхсотые», дожидаясь помощи. Кто-то едва стонет, кто-то скулит тихо-тихо, кто-то отрешенно остановившимся взглядом смотрит на глубокие трещины в нависшей над ним полуразрушенной стене, которая неминуемо рухнет на