Чурающийся полётов, как чёрт ладана, особист по возвращении шнырял вокруг экипажей, навострив уши и дотошно выпытывая, кто и как вёл себя на БЗ. Тогда как раз машины вернулись с «удара», и кто-то, смеясь, громко говорил, что если бы не вопли Коньшина в открытом эфире, то вряд ли пришли бы сегодня обратно, а уж «сушки» точно бы гробанулись.
Особист сделал стойку гончей перед броском в погоню за зайцем и метнулся к штабному кунгу. Через десять минут замполит стоял перед комполка, который с багрово-пятнистым от гнева лицом требовал ответа:
– Вам, товарищ майор, кто разрешил открытой связью работать? Вы знаете, что я с вами сделаю? Да я… – Ну и дальше по привычной армейской схеме распекания младшего старшим по званию и должности и доходчивыми словами, проникающими в глубину черепной коробки, где должен находиться мозг, начисто отсутствующий у Коньшина.
Ивану Ивановичу взгрустнулось: обращение комполка на «вы» означало высшую степень гнева. Вообще-то он был мужик строгий, но любил и всячески оберегал своих подчинённых. Но чтобы работать в открытом эфире, да ещё в бою – верх наглости! Вопиющее нарушение!
Пламенную речь комполка прервал вбежавший запыхавшийся дежурный и доложил, что Коньшина приказали срочно доставить к замкомандующему в любом виде. Даже разобранным по частям. Комполка скривился и издал мучительный стон, будто ему вырвали разом с полдюжины зубов и воткнули их в другое, не совсем подходящее для этого, место. При этом его стон напоминал рёв марала в брачный гон.
Он опустился на стул и посмотрел на майора долгим взглядом, словно того приговорили к смерти и он прощался с ним навсегда.
* * *
Сорок две минуты назад Ми-8 прикрывал «твикс – сладкую парочку» – Ка-52 и Ми-28, вышедших «на удар», и пару «сушек», которые должны были через пару минут после них «обработать» рощу за селом. Ка-52 «аллигатор», Ми-28 «ночной охотник» или по кодификации НАТО – «Havoc», то есть «Опустошитель» и старый работяга пенсионного возраста Ми-8 Бурого и Малюта с напрочь отмороженными на всю голову пээсэсниками[44]. Бурый – это позывной лётчика, а Малюта – штурмана. Радар супостата «берет» цель ещё на взлёте и ведёт до её поражения или исчезновения с экрана, но это уже от искусства пилотирования и подсказок штурмана зависит вернуться на базу целыми и невредимыми. Или даже просто вернуться.
«Вертушки» крадучись шли по балочкам и низинкам, прижимаясь к земле, и только пузатая «восьмёрка», будто деревенская баба на сносях, степенно ползла поодаль. И вдруг из посадки по курсу навстречу потянулись к машинам трассеры. Мысль сработала молниеносно: «Минимум с пяти точек бьют, а это тысяча двести пятьдесят выстрелов в минуту из ПКМ или три тысячи из КПВ[45]. В любом случае кранты, завалят «вертушки», а потом и «сушки»».
Ещё на подлете к цели навстречу протянулись трассеры – ждали и теперь встречают с радостью и салютом. Входить в зону поражения – стопроцентное сбитие, но не входить – невыполнение боевой задачи.
Решение пришло мгновенно: зажечь поле и прикрыться дымом. И Малюта заорал:
– Командир, зажигай стерню и солому. Дым закроет машины и для «сушек» укрытие.
И в эфир ушло открытым текстом, чтобы «стрекозы» не поднимались выше двухсот метров, прикрылись расстилающимся по стерне и поднимающимся дымом и работали с кабрирования. Что штурмовиков уже ждут и им тоже надо работать из дымовой завесы и в неё же «нырять» после штурмовки.
Коньшин проорал всё это в считанные секунды, не заботясь о том, что его слушают укры: не успеют среагировать! Да, нарушил запрет на пользование открытой связью, но на чашу весов поставлены машины и жизнь экипажей.
Пока занималась стерня и расползалась чернота по небесной синеве, по «вертушкам» отработали два «стингера», но их увели тепловые ловушки. Третью ракету ждать не стали, заходить «на удар» поопасались, задрали носы и с кабрирования ударили нурсами[46].
А «восьмёрка» Малюты и Бурого нарезала круги над полем немного в стороне, и они видели, как экипажи отработали, с креном легли на обратный курс и нырнули в дымовую завесу. Дым застил хохлам глаза, и они пропустили момент, когда «сушки» с оглушающим воем выскочили из черно-синих клубов, в мгновение перепахали ракетами посадку и в крутом вираже скрылись в дыму.
Всё, задача выполнена.
* * *
Пока Коньшина командирский уазик мчал к генералу, комполка подсуетился и нарисовал грозный приказ о наказании майора. Главное – вовремя отреагировать. И не себя спасал полковник, а замполита: будут мозги выворачивать, а он им сразу же приказ – наказан. И всё, разведут руками и отвалят восвояси ни с чем.
Генерал уже знал от командира штурмовиков о том, что сноровка вертолётчиков спасла его «сушки» от неминуемой гибели, но всё равно сохранял строгость, как того требует должность.
– Ну что, майор с дурацким позывным Малюта, давай кайся. Ты, болезный, с ума сошёл или как? Почему в открытом эфире работал?
Пока Иван Иванович коротко и чётко докладывал, генерал смотрел на него и думал о том, что этому майору надо в ноги кланяться за спасение «вертушек», «сушек» и их экипажей, что не о себе он думал, когда выходил в эфир, что на таких мужиках с нестандартным мышлением, отважных до безрассудства, держится армия, а может, и страна. Такому и ордена не жалко, да что напишешь в наградном? Что нарушил запрет? Так только волю дай – и сразу же эпидемия вольницы подкосит дисциплину, а это уже бардак и анархия, это недопустимо. Да и особисты вой поднимут…
Генерал вздохнул:
– Сколько годков-то тебе, болезный?
– Тридцать два. Через месяц тридцать три будет.
Генерал смотрел на него и думал, что через месяц этот майор достигнет возраста Христа, но месяц – это запредельно много и его ещё надо прожить. Что он, как ангел небесный, сражается с темными силами зла, а его ещё едва не сделали без вины виноватым.
Он встал, подошёл к сейфу, достал бутылку коньяка и стопку, налил и пододвинул ему:
– За тебя поднять бы, да не могу – в округ вызывают, так что один выпей. Разрешаю. Хотя нет: приказываю. За себя и за тех ребят, которых ты сегодня спас.
Когда Коньшин вышел, генерал приказал соединить его с комполка:
– Ну, что ты решил с этим замполитом?
– Неполное