Пройдёт совсем немного времени, и его имя будут с уважением и долей восхищения передавать из уст в уста не только бойцы и офицеры 2-й Отдельной бригады специального назначения Главного управления Генштаба, по привычке именуемого коротко и таинственно ГРУ, но и оперативники этого управления.
Два года о нём не принято было рассказывать. Даже жена не знала, что с первыми залпами он с разведчиками бригады пересёк границу. Для неё он уехал в командировку в Воронеж на несколько дней, как бывало прежде. Она всё пыталась дозвониться ему, отругать за то, что «здесь такое творится, такое – ну, просто уму не постижимо»! Что война началась, а он где-то шляется, и чтобы немедленно возвращался домой. О нём и сегодня можно говорить вполголоса, да и то чуть приоткрыв занавесочку его прежней жизни и ни слова о второй настоящей: одной для всех и другой для избранных.
2
Воскресным утром двадцатого февраля Гончар копался в гараже со своим стареньким «фольксвагеном». За ночь, особенно к утру, подмораживало, ледок на взявшихся хрусталём лужицах и проталинках похрустывал, но уже ощущалось дыхание весны, еще обманчивое и капризное. К полудню отпускало, отчего прежде поскрипывающий снег становился мягче и тяжелее, напитываясь влагой.
В два часа пополудни его вызвал к себе Батя[3]: нужна консультация по определению логистики движения отрядов спецназа. Короче, он должен был найти скрытный и кратчайший путь, обеспечивающий максимальную скорость движения от границы до Харькова через Казачью Лопань. По большому счёту от него требовалось соединить несоединимое: в условиях зимнего бездорожья спрямить путь на Харьков в обход сёл, посёлков и городов, в обход гарнизонов, опорных пунктов, заграждений и препятствий.
То, что у Гончара полон рот своих забот, Батю не волновало. А того, в свою очередь, тоже не очень-то трогало, что у этих оторванных от семьи и дома офицеров вот уже третий месяц не было выходных, что спали они урывками и что надо было им постоянно показывать свою ретивость перед Москвой. Они на службе, которая, как известно, совсем не мёд, что опасна и трудна и на первый взгляд как будто не видна. Но это про нашу советскую милицию, которая уже канула в Лету, а Батя и его ребята – это армейский спецназ, это мозговая элита армии.
Гончар своё уже отпахал, а подрядился пойти в связку к ним – так это из спецназовской солидарности. Он сейчас, как та охотничья собака, еще не взявшая след, всё рыскает и петляет вокруг хозяина, задирает голову и глазами да виляющим хвостом выражает готовность выполнить любую команду, пусть даже самую абсурдную. А хозяин всё раздумывает, всё не спешит дать отмашку.
Через час Гончар уже водил остро отточенным карандашом по расстеленной на столе огромной топографической карте Генштаба образца 1988 года. Ещё той, советской, добротной и обстоятельной, да только много воды утекло с тех пор, что местность не узнать: одно снесли, другое возвели, новые дороги проложили, болота осушили, холмы просели, а то и вовсе выровнялись по горизонту, как и распаханные курганы с уничтоженными тригапунктами.
Он прошёл в отрядах ГРУ и таджикский Памир, и Кавказ, всю Чечню проползав на животе, и знал цену точности и надежности этих карт, отличающихся от туристических и масштабом да нанесенной сеткой высот и низин, детализацией, сечением рельефа, возможностью топопривязки и другими особенностями, незаметными на первый взгляд и кажущимися ненужными несведущему. Но за три с лишним десятка лет устарели карты, и Гончар с горечью вздохнул:
– Новее не нашлось? Могли бы на Барабашовской барахолке купить, все актуальнее были бы, чем этот архивный хлам.
– Да ладно кобениться, всё равно других нет и не будет. Теперь даже офицеры карты не читают – всё больше пальцем по планшету елозят.
Красные стрелы от самой границы стремительно рассекали север Харьковской области. Одна начиналась с Шебекинского погранперехода, шла через Волчанск, Старый Салтов и раздваивалась змеиным языком: один конец упирался в юго-восточную окраину Харькова в районе аэропорта, а другой – в Чугуев. Две другие начинались у Нехотеевки и сразу же расходились: одна шла прямо по Симферопольской трассе, а вторая левее через Журавлёвку, Стрелечье, Липцы, Циркуны. Третья отталкивалась от Красного Хутора, рассекала Казачью Лопань, Слатино и Дергачи. Все три стрелы пересекали окружную дорогу и смыкались в центре Харькова.
К основаниям стрел были прикреплены маленькие листочки с краткой характеристикой местности, дорог, предполагаемой скорости движения для колёсной и гусеничной «ходовки», возможные инженерные препятствия или узлы активного вооружённого сопротивление. «Хорошо, если сведения более-менее точны и получены через агентуру, а если штабные фантазии? Покрошат людишек на мелкий салат…», – мелькнула мысль у Гончара, но он тут же отогнал её прочь.
Батя даже словом не обмолвился, что проводнику предстоит идти в составе передового штурмового отряда. Он вообще был против того, чтобы использовать его на начальном этапе: ему предстояла работа в городе вместе с оперативниками Главного управления по захвату документов, активации немногочисленного подполья, изрядно прореженного и раскромсанного СБУ, нейтрализации националистов, фильтрации задержанных и многое другое, что всегда сопутствует установлению новой власти. Но это была военная часть операции, а оставалась ещё и политическая: их должны были встретить боевые отряды местной герильи[4], чтобы захватить обладминистрацию и СБУ, водрузить российские флаги, показав всему миру, что одержана победа и Харьков взят. Ни Батя, ни Гончар даже не подозревали об ещё одной составляющей: коммерческой, в которой им отводилась роль мелкой разменной монеты.
Батя внимательно выслушал Гончара, сделал необходимые пометки, обговорили условное место и время будущей встречи.
– Вы пойдёте со Второй бригадой. Пацаны грамотные, в их работу не вмешивайтесь и постарайтесь остаться живыми. Но в плен попадать не имеете права. Полевыми дорогами проведёте бригаду к Харьковской окружной дороге и возвращайтесь домой. Дальше будут работать другие.
Батя ко всем обращался исключительно на «вы», даже к рядовым бойцам. Гончар ничего не ответил, лишь кивнул: а что тут говорить? Да и вообще предстоит ли работа или опять всё перейдёт в спящую фазу? С декабря жили в неопределённости, но всё же в ожидании, лишь после заявлений Жириновского поверил, что всё случится двадцать третьего февраля. Очень хотелось верить. До физической боли. До крика и разорванной на груди рубахи. Даже воздух тревожно звенел натянутой струной, и искрило напряжение.
Из-за «ленты» тоже передавали, что ожидают вторжение именно двадцать третьего. Но утро прошло обычно, день тоже, и, хотя вечер не сулил никаких неожиданностей, тяжесть ожидания отпускала, вытекая