— Ты фанат, да?
Не самый умный вопрос, раз у него есть билет, но, по счастью, логика мало что значит в таких обменах. Он ужаснулся:
— Ты что, ебанулся? Ненавижу эту корову.
Я сумел удержать напиток на столе, не пить его. Надо подумать — какое безумие, заказывать бухло и не пить?
Я знаю, насколько это безумно. Но это держало меня трезвым, хотя далеко не вменяемым.
Я думал о Коди, лежащем в коме, и о Кейт Клэр — женщине, убившей священника и теперь бывшей моим главным подозреваемым в стрельбе по Коди. Я знал, что должен посвящать больше энергии поискам её или того, кто стрелял, но я не мог преодолеть состояние Коди. Он был приёмным сыном, о котором я никогда не мечтал, и как раз когда мы сблизились, когда я начал думать о нём как о семье, его отняли у меня.
Мстительный Бог?
Определённо, он имел что-то против меня. Каждый раз, когда я, казалось, вставал на ноги, он вытирал ими, блядь, пол. Верил ли я в Него? Ещё как, и это было очень личное. Я бормотал по утрам: Делай своё худшее, и посмотрим, как я выдержу. Пустая насмешка перед лицом хаоса, бравада вместо веры. Я покачал головой, чтобы прогнать Бога и Его злобу, встал, решил, что пора.
Уходя, сказал бармену — мои нетронутые напитки стояли, как покинутые друзья:
— Надеюсь, концерт пройдёт хорошо.
Он замер на полуслове, протирая стакан, уставился на меня и сказал:
— Я молюсь о дожде.
В Ирландии для этого не нужно слишком усердно молиться.
4
«Распятый без креста». Описание святого Пио верующими.
Когда я впервые навещал Коди в больнице, однажды днём меня перехватил мужчина. У него был тот благочестивый вид, который так любят священники и благодетели.
Он сказал:
— А мы уже чувствуем себя лучше?
Я был не очень хорошим посетителем больницы, не из тех бодрых стоиков, которые обогащают ваш день при встрече. Я был злым, израненным и умирающим от желания выпить. Я уставился на него:
— Не знаю насчёт вас, приятель, и, по правде, мне плевать, но я чувствую себя как дерьмо.
Он кивнул — он мог справиться с агрессией, даже, казалось, ожидал её. Он не собирался разочаровываться. Он наклонился ближе, сказал:
— Гнев — это хорошо. Выплескивайте негатив. Не держите в себе.
Мы были в коридоре возле палаты Коди, и, как всегда, я собирался с духом, чтобы войти, так что отвлечение было нелишним. Я пошёл прочь, радуясь отсрочке, и он последовал за мной, как я и знал.
Мы дошли до так называемой длинной палаты — открытая планировка, если хотите. Ряды коек, никакого уединения. Я занимал не одну из них.
— Где ты научился этой херне? То есть, когда сидишь дома перед теликом, ты серьёзно так разговариваешь? Боже, ну серьёзно?
Больше улыбок. Очевидно, я был мечтой, которую он лелеял.
— И кто ты, чёрт возьми, такой, кроме как выдающаяся заноза в заднице?
Он сделал штуку глазами, которая должна была означать сострадание и — как там модно? — эмпатию. Из-за этого он выглядел жуликоватым. Вы бы купили у него подержанную машину?
Нет.
Он уже разошёлся:
— Воспринимайте меня как неосуждающего друга.
Как бы не так.
— Хочешь быть моим другом — сделай мне одолжение. Это будет как знак нашей близости?
Лёгкое облачко на его радостном лице.
— Эм, ладно, какое?
— Сгоняй через дорогу в «Риверсайд Инн», возьми мне бутылку Джеймсона.
Он вздохнул, откинулся назад, словно это было именно то, что он ожидал услышать, выпустил долгий выдох:
— Ах, вот в чём суть дела.
Суть.
У этих парней есть курс обучения, скажем, на третий день, когда им выдают брошюру со всеми словами, которые они могут использовать и больше никто, чтобы швырять их в разговор и убивать его на месте?
Я остановился в конце длинной палаты. Последняя койка была пуста, а это означало только одно: пациент умер. Они держат эту койку для тех, кому не суждено выжить, чтобы вывезти их в рекордное время, не беспокоя других пациентов. Я уставился на пустую койку — букет ужаса в животе.
Когда я не ответил, он добавил:
— Алкоголь, кажется, был важной частью ваших… — Он выбрал следующее слово, как старая дева, присматривающаяся к коробке своих любимых шоколадных конфет: не пошёл с падением, хотя рассматривал его, выбрал менее опасное — — проблем.
— Хочешь послушать о моей жизни, когда я был трезв, когда не пил, хочешь узнать об успехе, которым она была?
Он переступил с ноги на ногу, подозревая, что это будет неприятно.
— Если хотите поделиться.
Я подошёл к нему вплотную. Он бы отступил, но оказался прижат к смертной койке.
— Да, я был трезв, не пил месяцами, и угадай что? Я стал пречиной смерти маленькой девочки. Трёх лет, самого красивого ребёнка, которого ты когда-либо видел, от неё всегда так чудесно пахло, и я, не пьющий, смотрю за ней, а она выпадает из окна на верхнем этаже. И её родители, мои лучшие друзья, как ты думаешь, что они чувствовали насчёт того, что я был трезв тогда?
У него не нашлось банальности, но он попытался:
— Жизнь — не тарелка с вишней, и иногда случаются ужасные вещи. Мы должны двигаться дальше, не позволять событиям ожесточать нас.
Я остановился, уставился на него, чуть не закричал:
— Не тарелка с грёбаными вишнями? Ты невероятен. Если я когда-нибудь столкнусь с родителями этого ребёнка, я упомяну грёбаные вишни, уверен, это действительно облегчит их горе.
Я кипел, нужно было двигаться, поэтому я перестал наседать на него физически, отпустил его и начал выходить к посту медсестёр. Он шёл за мной.
— Слушай — ты слушаешь? — я иду пописать. Зайдёшь за мной — я пну тебя по яйцам. Это достаточно прямо для твоего гнева?
Но эти парни — разговариваешь с гранитной стеной. Он выглядел так, будто собирался протянуть руки, может, обнять меня, и это было бы большой ошибкой.
Он попытался:
— Джек, Джек, я протягиваю тебе руку. Ты действительно хочешь продолжать делать тот же трагический выбор?
Поворачиваясь в туалет, я спросил:
— Ты знаком с Дадли Муром?
Он почувствовал ловушку, осторожно ответил:
— Эм, да.
Я оглянулся, словно собирался посвятить его в свою тайну:
— Дадли Мур брал интервью у своего великого друга Питера Кука, спросил его, извлёк ли он уроки из своих ошибок, и Кук ответил: «Да, абсолютно, я могу повторить их почти идеально».
В ванной мужчина с капельницей пытался пописать. Он посмотрел на меня и сказал:
— Каким же надо быть взрослым мужчиной, чтобы так закончить.
У меня не было возражений.
Эта встреча с зелотом прокручивалась в моей голове, пока я брел по Шоп-стрит. Когда я выходил из квартиры, я был в сносном расположении духа, но этот флэшбек угнетал меня, и быстро.
Лето определённо кончилось. Этот особенный свет, уникальный для Западной Ирландии, заливал улицу — это смесь яркости, но всегда с угрозой дождя, и он поблёскивает, как влажный хрусталь, даже когда ласкает тебя. Край тьмы ползёт по горизонту, и ты чувствуешь, что лучше поймать его, пока он длится.
У книжного магазина Eason группа христиан пела рок-версию «One Day At A Time». У них были хорошо отмытые лица чисто живущих молодых людей. Девушка лет восемнадцати отделилась от группы, когда заметила мой интерес, сунула мне пачку листовок и сказала:
— Иисус любит тебя.
Не знаю почему, но моё настроение поднималось — я был на пути к пабу, свет давал последнюю вспышку поразительной ясности. Но она меня разозлила, и я рявкнул:
— Откуда ты знаешь?
Она опешила, но сработала тренировка, и она выдала положенную мёртвую улыбку с заученным слоганом:
— Через музыку мы делаем христианство лучше.
Та же старая хрень с новым блеском. Несколько дней назад я смотрел King of the Hill, эпизод, где Хэнк столкнулся с группой модных «рождённых свыше». Их сочетание евангелизма и татуировок его бесило. Я посмотрел на девушку и использовал фразу, которую Хэнк выдал в ответ: