Сделки до сих пор заключаются на Эйр-сквер, но теперь они касаются наркотиков, женщин, паспортов и, естественно, бухла.
Я вздохнул о потере слишком глубокой для слов, повернулся, прошёл мимо ювелирного магазина Фаллера, пересёк дорогу и вошёл в сам центр. Спустился на эскалаторе вниз — во всех смыслах — и направился в кафе на нижнем этаже.
Садишься, перекусываешь, смотришь на туристов. В этом году их мало — из-за страха летать, террористов, растущих цен. Во всех магазинах вывески «РАСПРОДАЖА» — верный признак отчаяния и сползающей вниз экономики. Наш Кельтский Тигр громко рычал целых восемь лет, и, боже, как мы шиковали у его кормушки. А потом наступило похмелье: мы ни хрена не кормили этого зверя, и тварь сдохла.
Я взял латте, кусок датской булочки (не тронул) и Irish Independent. На Олимпиаде мы выступили ужасно — возможно, худший результат за всю историю. Наша лучшая и ярчайшая, Соня О’Салливан, пришла последней. Хотите увидеть разницу между США и нами… Один из наших спортсменов занял одиннадцатое место — мы были в восторге, потому что он показал личный рекорд. Американский пловец, который сейчас выигрывает четвёртое золото, был подавлен, потому что не смог повторить достижение Марка Спитца. В самом начале Игр ирландскую команду потряс допинговый скандал. Виновный сказал, что надеется работать с антидопинговыми комитетами, когда его двухлетняя дисквалификация закончится. И мы аплодировали ему. Чёрт, это только мне кажется, или страна сходит с ума? Религия, какой бы тяжёлой ни была её рука, веками обеспечивала балласт против отчаяния. Увязая во всё большем позоре, у людей больше нет веры в духовенство — разве что оно поставляет материал для таблоидов. Это, вероятно, объясняет, почему каждый новый культ умудряется найти в городе паству. Даже у саентологов есть офис. Мы ждали Тома Круза со дня на день.
Всего несколько лет назад я был завсегдатаем церкви, священник даже называл меня по имени, но разоблачения Магдалинских прачечных остановили меня, а чёрное кожаное пальто, привезённое из Лондона, украли во время мессы, и я не стал бы клясться, но видел священника в очень похожем.
Газеты орали о распятии, но я пропустил это, перешёл к более будничным вещам. Отхлебнул кофе, прочитал о шумихе в «Блэк Бокс» — концертном зале на дамбе — симулированное лесбийское представление возмутило жителей. Дальше по дороге, в Бохерморе, магазин секс-игрушек закрылся из-за пикетов. Владелец усмехнулся:
— Они думали, мы занимаемся сексом прямо в магазине.
Добавил, что огромная реклама обеспечила успех его новому помещению в центре города.
Я потянулся за сигаретами, а потом понял, что больше не курю. И даже если бы курил, в этих местах курить не разрешалось. Ирландцы, вопреки всем ожиданиям, приняли новый закон без единого шёпота. Мы что, яйца потеряли?
Ещё как.
Я отбросил газету. Молодой человек с длинными сальными волосами сидел напротив. У него была банка Red Bull. Не было внешнего сходства с Коди, но он напоминал мне о нём, и эта боль была столь же резкой, как чёрный кофе, который я хотел заказать.
Он напоминал мне и Джо Рамона. Он отхлебнул из банки, и я имею в виду отхлебнул — один из самых раздражающих звуков в лучшие времена, но при очень плохом настроении почти невыносимый. Я хотел наклониться, дать ему пощёчину, заорать будь ты ебанут, обладай хоть каплей утончённости. Сдержался, допил латте и подумал о двойном эспрессо. Пацан смотрел на меня. Мне показалось, или он усмехался?
Я уставился на него, спросил:
— Я тебя знаю?
Впустил в голос немного остроты.
Он осушил банку, начал её сминать, гнуть, откинул длинные пряди с глаз, ответил:
— Извините, сэр, я был далеко.
Много наглости в этом сэр.
В каком-то магазине играло радио, и я услышал Моррисси с его текущим хитом «First Of The Gang To Die». Меня пробирает дрожь, что-то пророческое в этом. Пацан смотрел на шрам на моём лице — результат избиения двумя братьями, которые не жаловали тинкеров.
— Это от ножа?
Я коснулся шрама. Всё ещё пытался привыкнуть к странному факту, что мой голос изменился с тех пор, как я бросил курить: выкурил миллион сигарет, заливая их палёным пойлом, так что теперь мой голос не столько хриплый, сколько напрочь прокуренный. Я оценил его наглость и ответил:
— Откуда бы ты знал? Ты в армии?
Не то чтобы я на миг так думал. Он был слишком хрупким.
Он усмехнулся, ответил:
— Нет, просто Лондон.
Он чесал руки. Я узнал ожоги от спидов, а потом он начал говорить — поток слов, рот не успевал за мыслью:
— Ты слушаешь The Libertines? Пит Доэрти, их вокалист, ушёл в отрыв от наркотиков, и The Black Keys, 10 AM Automatic, жирный блюз, и мне нужно добыть Prodigy. Данст живёт в мечтах, чувак, и если ты когда-нибудь будешь в Лондоне, ты должен послушать Roots Manuva, он типа… — он запнулся, потеряв нить, затем — — рэп-бритва и смешной, понимаешь?
Остановился, поняв, что прочитал мне мини-лекцию о музыке, как это делал Коди, даже не спрашивая.
Я смягчился:
— Любишь музыку, парень?
Его объём внимания был так похож на Кодиного. Минуту он сфокусирован на тебе, а потом — бац — его снова нет, словно одна мысль, одна линия концентрации — это уже слишком. Он встал.
— Ещё увидимся.
Потом запнулся, добавил:
— Чувак.
Фильм Wayne’s World многое объясняет. Это был один из любимых фильмов Коди. У меня не было ответа — тогда, сейчас. Я просто кивнул, и он ушёл, в полусогнутой позе, которую принимают молодые люди, мол, кому какое дело?
Официантка начала убирать стол. Она держала смятую банку Red Bull, раздражённая, показала на мой кусок датского печенья:
— Вы это есть будете?
Я посмотрел на неё и спросил:
— Тебе нравится The Prodigy?
У меня был мобильный телефон. Не то чтобы он звонил, но он давал мне смутное ощущение связи, поэтому я послушно заряжал его каждый день. Носил его, как печальную молитву, в куртке.
Я пошёл в «Максуигганс». В центре паба растёт дерево — это меня всегда успокаивает: страна ещё не утратила чувства абсурда.
Паб находится в Вуд-Куэй, в двух шагах от Хидден-Валли, где я когда-то недолго жил, благодаря тинкерам. Вуд-Куэй — один из немногих настоящих районов Голуэя. Люди живут там поколениями и сумели сохранить свои дома, несмотря на бешеных застройщиков. Стоишь в конце Эйр-стрит и видишь весь этот район: парк, который до сих пор зелёный, до сих пор нетронутый, где дети играют в хёрлинг и, ладно, во фрисби, но хёрлинг пока верх берёт, а чуть дальше — Лох-Корриб. Ощущается община, и у них каждый год свой уличный карнавал. Они чертовски гордятся тем, что сумели остаться целыми в городе, где столько стремительных и безжалостных перемен.
«Максуигганс» — в самом начале района. Паб относительно новый, но ему каким-то образом удалось ухватить отголосок старого Голуэя. Дерево — прямо в глубине, и да, паб построили вокруг него. Вот это, по мне, называется правильно расставить приоритеты. И что ещё реже — персонал сплошь ирландцы. Это становится всё более и более странным.
Было только двенадцать, и бармен занимался пабскими делами — лихорадочно протирал стаканы, заполнял полки, но с энтузиазмом.
— Как сам?
Я признал, что нормально, заказал пинту и маленькую порцию Джеймсона.
— Лёд с ним?
Я посмотрел на него. Он серьёзно?
Он сказал:
— Значит, без льда.
В пабе пахло странно, и он заметил, что я заметил, сказал:
— Это из-за отсутствия никотина.
Господи, он был прав.
Затем добавил:
— Наш конник получил золотую медаль.
Я был в восторге. Я ни хрена не смыслю в лошадях, но золотая — страна будет набухиваться месяц.
Он дал моей пинте постоять, прежде чем снять пенку — знал своё дело — и поставил Джеймсон на стойку.
— У меня есть билет на концерт Мадонны.
Почти как в старой Ирландии — рассказывают свои дела, даже не спрашивая. Я понюхал Джеймсон и мгновенно стал компанейским.