Здесь мы снова передаем слово Геродоту:
…Ксеркс послал всадника-лазутчика выведать численность и намерение врагов. Ведь еще в Фессалии царь получил сведения, что в Фермопилах собрался маленький отряд под начальством лакедемонян и Леонида из рода Гераклидов. Когда этот всадник подъехал к стану, он не мог, правда, разглядеть весь стан (ведь тех, кто находился за восстановленной стеной, нельзя было видеть). Лазутчик заметил лишь воинов, стоявших на страже перед стеной. А в это время стражу перед стеной как раз несли лакедемоняне. И он увидел, как одни из них занимались телесными упражнениями, а другие расчесывали волосы. Он смотрел на это с удивлением и старался заметить число врагов. Когда же он все точно узнал, то спокойно уехал назад, так как на него не обратили никакого внимания. По возвращении всадник передал Ксерксу все, что видел.
Услышав рассказ лазутчика, Ксеркс… велел послать за Демаратом, сыном Аристона, который находился в стане персов… и стал подробно расспрашивать его, желая понять действия лакедемонян.
Демарат же отвечал: «Ведь я уже раньше, царь, когда ты еще собирался в поход на Элладу, рассказывал тебе об этих людях. Но ты поднял меня на смех, когда я тебя предупреждал, каков, по-моему, будет исход этого предприятия. Ведь для меня, царь, говорить правду наперекор тебе — самая трудная задача. Но все же выслушай меня теперь. Эти люди пришли сюда сражаться с нами за этот проход, и они готовятся к битве. Таков у них обычай: всякий раз, как они идут на смертный бой, они украшают себе головы. [Ты идешь войной на самых доблестных мужей самого несгибаемого из государств Эллады.] Знай же, царь, если ты одолеешь этих людей и тех, кто остался в Спарте, то уже ни один народ на свете не дерзнет поднять на тебя руку».
Ксеркс же слушал эти слова с большим недоверием и спросил затем: «Как же они при такой малочисленности будут сражаться с моими полчищами?» Демарат отвечал: «Царь! Поступи со мной, как с лжецом, если не выйдет так, как я тебе говорю!»[109]
Пока полчища персидской армии готовились штурмовать Фермопилы, царь Леонид, как ни странно, отослал от себя значительную часть своего небольшого войска.
Какой в реальности численностью сил Леонид располагал при Фермопилах, вопрос весьма дискуссионный. Он выступил из Спарты с отрядом в три сотни гиппеев, и наряду с этой дружиной с ним (вероятно) шли 1000 лакедемонских периэков и вспомогательная сила — около 900 илотов. По пути на север Леонид присоединял к своему войску подкрепления довольно разношерстного состава — 400 фиванцев и еще столько же ополченцев из маленького городка Феспии; своих людей в его войско выставили также фокийцы и локры, хотя неясно, в каком количестве (что касается последних, Геродот упоминает лишь, что они выставили «всех, кто были»).
Можно предположить, что в общей сложности войско Леонида насчитывало около 7000 человек. И примерно от половины спартанский царь решил избавиться. С ним осталось легкое войско фокийцев, которые удерживали холмы к западу от Фермопильского прохода и непосредственно над ним. Также Леонид оставил илотов как вспомогательную силу для спартанцев, а еще фиванцев, которых отвел подальше в качестве резерва. Остались с ним и мелкие отряды из других греческих городов.
К тому моменту царь Леонид, верно, уже изучил место будущей схватки и пришел к выводу, что либо узкий проход удержат 300 воинов, либо его вообще не удержать. Если это невозможно, то не было смысла тратить войска, которые позже наверняка понадобятся где-либо еще. Если удержать Фермопилы все-таки реально, тогда лучшие воины, которыми он располагает, и так уже стоят на позициях. Это не означало, что оборонять проход будут одни только спартанцы, — Леонид планировал, что они примут на себя основные атаки, а другие отряды он станет вводить или выводить в зависимости от того, какой силы будет натиск персов.
По ту сторону царь Ксеркс все еще не мог поверить, что это малочисленное воинство всерьез рассчитывало выстоять против его колоссальной армии. И чтобы решить дело, отправил послов убедить греков сдаться и передать ему свои оружие и доспехи. Царь Леонид ответил ему с истинно лаконийской краткостью: «Molon labe» («Приди и возьми»[110]).
Современная статуя в Фермопилах увековечивает знаменательный момент, когда в ответ на требование персов сложить оружие спартанцы произнесли свое знаменитое «Molon labe» («Приди и возьми»). Фото: Дж. Уолен
По прошествии пяти дней стало ясно, что боевого духа спартанцев хватит на гораздо большее время, чем день ото дня убывавших съестных припасах персов, и клокотавший от ярости и раздражения Ксеркс не видел иного выхода, кроме как навалиться всей силой и выбить спартанцев из Фермопил. Ксеркс начал с того, что обрушил на них грады стрел, прекрасно зная, что за неимением лучников и пращников противнику нечем ему ответить, кроме как затаиться и сносить атаку.
Впрочем, залпы ксерксовых лучников не застали спартанцев врасплох. Еще до начала битвы воины-ветераны из городка Трахин предупредили их — а именно офицера по имени Диенек, — что «если варвары выпустят свои стрелы, то от тучи стрел произойдет затмение солнца». На что Диенек возрадовался и «принес [своим товарищам] прекрасную весть: если мидяне затемнят солнце, то можно будет сражаться в тени»[111]. Беззаботность Диенека на деле оказалась вполне оправданной. Укрытые стеной, защищенные надежной броней, гоплиты просто подняли над головами свои огромные щиты и пережидали град обрушившихся на них стрел, словно это был обычный ливень. В сравнении с тем, сколько усилий и стрел израсходовали персы, спартанцы отделались легкими потерями.
Видя, что его лучники мало чего достигли, если не считать сеанса телесных упражнений, пошедших на пользу их здоровью, Ксеркс послал в бой свою пехоту. Первая волна атаки, в сущности, не более чем показала, на что способны спартанцы, которые услужливо это продемонстрировали, порубив атаковавших на куски. Ксеркс повысил ставки и двинул в бой отборнейшую мидийскую пехоту. Но спартанцы обратились в бегство еще до того, как их атаковали мидийцы, и Ксеркс, не веря своим глазам, аж вскочил со своего походного трона. Однако с досадой уселся назад, как только стало понятно, что это маневр, имевший целью нарушить стройные боевые порядки мидийцев. И стоило лишь тем рассыпаться в погоне за удиравшими, спартанцы обратили свое оружие на смешавшиеся ряды противника и снова порубили всех на куски. Наконец, Ксеркс бросил в бой элитные войска своей армии, 10 тысяч «бессмертных». Но снова без всякого успеха, разве что спартанцы доказали, что гордое именование этой военной элиты — «бессмертные» — технически не совсем корректно[112].
Получив жестокий отпор на суше, Ксеркс отправил флот разведать, не даст ли морское сражение больше шансов на успех. С этим решением он послал большую группу кораблей обойти вокруг острова Эвбея (представлявшего восточное побережье пролива, который обороняли афиняне). По замыслу Ксеркса, суда в конечном счете зайдут в тыл афинскому флоту и запечатают его в проливе. Хороший был план, остроумный, жаль только, что он рухнул, поскольку Ксеркс не учел двух важнейших вещей: во-первых, под конец лета в этих местах часты штормы, а во-вторых, его малоопытные моряки трагически не способны им противостоять. Налетевший, как и следовало ожидать, шторм собрал очередной урожай из потопленных и выброшенных на открытый стихиям подветренный берег Эвбеи персидских кораблей, тогда как афинский флот сохранил свободу перемещений.
Убедившийся, что афинские корабли ему так же не по зубам, как и спартанские гоплиты, Ксеркс не нашел лучшего выхода, чем весь следующий день упорно долбить и тех и других в надежде измотать их, чтобы противник в силу одних только потерь и усталости в конце концов дрогнул. На море у него было наметились какие-никакие подвижки: афиняне громили легкие корабли персов и даже захватили их три десятка, но и персы изрядно потрепали их флот. Однако в тот же день из Афин прибыли еще 53 корабля и с лихвой компенсировали понесенный от персов ущерб.