ДРУЗ ЦЕЗАРЬ – ГАЙ НОРБАН ФЛАКК. 766 год от основания Рима, 15 год от Р. Х.
При этих консулах Тиберий разрешил преследования за оскорбление величества по надуманным поводам, не имевшим ничего серьезного, кроме злобности доносчиков. Сначала он демонстрировал пренебрежение к нелестным отзывам о себе, часто повторяя, что в свободном городе язык и мысли должны быть свободны. Он даже высказался в сенате на эту тему в весьма умеренном тоне: «Если кто-то осуждает мои поступки, я готов объяснить, чем они вызваны; если же после моих объяснений критика продолжится, я отвечу враждой на вражду». Некоторые сенаторы, вероятно из лести, а может быть, и с его согласия, предложили, чтобы сенат рассматривал дела о словах и действиях, наносящих ущерб величию принцепса. Он ответил: «У нас нет столько досуга, чтобы заниматься этим новым родом дел. Если вы откроете эту дверь, у вас не останется времени ни на что иное. Всякий, у кого есть враг, воспользуется этим, чтобы погубить его». Как замечает Тиллемон, он не мог бы точнее предсказать те ужасные бедствия, которые вскоре сам же и вызвал.
Действительно, его довели до крайности дерзостью некоторых вспыльчивых умов, распространявших в Риме крайне оскорбительные стихи против него. Ему говорили: «Ты груб и свиреп. Хочешь, чтобы я охарактеризовал тебя одним словом? Пусть я умру, если даже твоя мать сможет любить тебя». Его склонность к жестокости проявилась, как мы видели, в насильственных смертях Агриппы Постума и Гракха, а также в его бесчеловечности по отношению к Юлии. Он также очень любил вино и часто предавался неумеренным излишествам в этом отношении. Один сатирик, соединив эти два порока, сказал о нем: «Сегодня он пренебрегает вином, потому что жаждет крови. Да, он пьет человеческую кровь, как раньше пил вино». Его упрекали за его уединение и своего рода изгнание на Родос; и, приведя примеры Суллы, Мария и Антония, которые, ожесточенные своими неудачами, обрушили столько голов, вернувшись в город, добавляли: «Риму конец. Ждите лишь кровавого правления от любого, кто пришел к власти из изгнания».
Умеренность, которой прикрывался Тиберий, не смогла противостоять этой необузданной свободе: он хотел остановить ее суровостью. Когда претор Помпей Макр спросил его, будет ли он рассматривать обвинения, касающиеся оскорбления величества, он ответил, что необходимо вершить правосудие и исполнять законы. Однако он не сразу довел дело до крайности, и в первых случаях такого рода его можно упрекнуть лишь в том, что он позволил серьезно рассматривать обвинения, заслуживавшие лишь презрения.
Фаланий и Руберий были обвинены перед сенатом в неуважении к величию и божественности Августа: первый – за то, что во время празднеств, проводимых в домах в честь обожествленного принцепса, допустил в число служителей своего культа актера по имени Кассий, чья жизнь была позорна; а также за то, что, продавая сады, где стояла статуя Августа, продал и статую вместе с садами. Руберию вменялось в вину ложное клятвоприношение именем Августа. По поводу столь необычных преступлений консулы пожелали узнать мнение отсутствовавшего императора, и он ответил им письменно: «Возводя моего отца на небеса, мы не собирались ставить ловушки гражданам; актер Кассий был нанят моей матерью для игр, которые она устраивала в честь Августа; его статуи, как и статуи других божеств, могут, без ущерба для религии, переходить к новым владельцам вместе с садами и домами; что же касается лжесвидетельства, то ложно призывать имя Августа или Юпитера – одно и то же: пусть боги сами заботятся о мести за свои оскорбления». Ответ не мог быть более умеренным и справедливым. Но обвинение уже было принято, и пример был подан.
Вскоре история повторилась. Граний Марцелл, наместник Вифинии, был обвинен в оскорблении величества своим квестором Цепионом Криспином, который, по словам Тацита, «проложил дорогу, которую несчастье времени и дерзость беспокойных умов сделали проторенной и часто используемой». Человек темный и неизвестный, без состояния, алчный и беспокойный, он, льстя тайными доносами склонностям кровожадного принцепса и подвергая тем самым опасности первых лиц республики, приобрел влияние у одного и ненависть всех. У него появилось множество подражателей, которые, подобно ему, разбогатев из бедняков и став столь же грозными, сколь прежде казались ничтожными, рыли яму под ногами других, но в конце концов сами в нее падали.
Криспин обвинял Марцелла в том, что тот плохо отзывался о Тиберии, и наносил обвиняемому неизбежные удары, выбирая из поведения принцепса самое порочное и приписывая это критике Марцелла. Поскольку факты были правдивы, легко было поверить, что они действительно были высказаны.
Роман Гиспон, присоединившийся к главному обвинителю в качестве второго, добавил, что Марцелл поставил себе статую выше статуй Цезарей и что он снял голову Августа с другой статуи, заменив ее головой Тиберия.
Император, без сомнения, сильно страдал, слушая осуждение своей личности, но сдерживался. Однако при последнем обвинении его гнев, найдя предлог, казалось, более затрагивавший Августа, чем его самого, разразился без меры. Он заявил, что в этом деле выскажет свое мнение открыто и под присягой, как требует справедливость. «Еще оставались следы угасающей свободы», – пишет Тацит. Гней Пизон взял слово: «Цезарь, в каком порядке вы будете высказываться? Если вы скажете первым, я буду знать, как поступить. Если же вы отложите свое мнение до того, как выскажутся все остальные, я боюсь невольно оказаться в противоречии с вами». Эти слова заставили Тиберия устыдиться своей вспыльчивости. Он смягчился и позволил оправдать Марцелла по обвинению в оскорблении величества. Его также обвиняли в вымогательстве, и дело было передано обычным судьям для рассмотрения по закону.
В то же время Тиберий проявил несколько хорошо обоснованных и поистине достойных похвалы щедростей. Сенатор Аврелий Пий жаловался в сенате, что его дом сильно пострадал от общественных работ, проведенных для строительства дороги и акведука, и требовал компенсации. Преторы, отвечавшие за казну, возражали против его просьбы, но император велел удовлетворить ее и приказал выплатить ему стоимость дома. «Одной из его добрых качеств, – говорит Тацит, – было то, что он не привязывался к деньгам и любил делать им честь, тратя их уместно. И он сохранил эту добродетель даже тогда, когда отрекся от всех остальных». Вот новое тому доказательство.
Бывший претор Проперций Целер попросил разрешения сложить с себя звание сенатора, которое стало для него обременительным. Тиберий, зная, что его бедность не была следствием дурного поведения и что он унаследовал от отца мало имущества, подарил ему миллион сестерциев.
Это стало приманкой, побудившей других попытаться добиться того же, не имея столь веских оснований. Некто Марк Аллий, также бывший претор, но промотавший свое состояние в разврате, умолял императора оплатить его долги. Тиберий понял, к чему это ведет, и потребовал от Аллия перечня долгов и списка кредиторов. Тот, не умевший легко краснеть и желавший лишь выпутаться из затруднений любой ценой, выполнил приказ. Тогда Тиберий распорядился выдать ему предписание на получение денег из казны, указав, что дает «такую-то сумму Марку Аллию, моту».
Своей жесткостью он хотел предотвратить подобные просьбы, которые считал неприличным удовлетворять, но жестоким – отвергать. Действительно, некоторые предпочли молчание и бедность унизительному признанию и позору. Другие оказались наглее, но все были поставлены в те же условия, что и Аллий.
Тацит и Сенека осуждают за жестокость такое поведение Тиберия. Но разве отказ был бы мягче? И разве те, кто был способен возвыситься над таким позором, не заслуживали его? Суровый и мрачный нрав Тиберия дискредитировал поступки, которые в правителе с другим характером, возможно, были бы сочтены мудрым сочетанием снисходительности и строгости.
В этом году необычайное наводнение Тибра нанесло Риму большой ущерб: разрушило здания и унесло жизни многих