Избрали средний путь: решили написать письмо от имени императора, в коем он даровал бы полную отставку прослужившим двадцать лет и звание ветерана – шестнадцать, с условием оставаться под знамёнами, свободными от тяжёлых работ, но обязанных лишь сражаться. Тем же письмом император обещал выплатить завещанные Августом легионам деньги и даже удвоить их.
Но солдаты раскусили уловку и тут же потребовали исполнения обещаний. Отставки, выданные трибунами, спешно удовлетворили, а вот выплаты решили отложить до возвращения легионов на зимние квартиры. Пятый и Двадцать первый легионы, первыми поднявшие знамя бунта, вновь проявили упорство, отказавшись уходить, пока не получат деньги прямо в лагере. Германику и его приближённым пришлось собрать все свои походные средства, дабы выплатить требуемое четырём легионам. Первый и Двадцатый легионы Цецина вернул к так называемому Алтарю Убиев, покрытые тем большим позором, что они словно трофеем кичились своей недостойной победой над полководцем, неся среди знамён и орлов мешки с вымогательством.
Затем Германик отправился к армии Верхнего Рейна, дабы принять присягу Тиберию. Второй, Тринадцатый и Шестнадцатый легионы присягнули безропотно; Четырнадцатый слегка заколебался, но ни один не требовал ни денег, ни новых льгот. Однако, дабы сохранить равенство, Германик пообещал им те же преимущества, что и нижнерейнским легионам.
Таковы были меры, принятые принцем для усмирения мятежа. Несомненно, его уступчивость подрывала принцип верховного командования. Потому Веллей, писавший уже после смерти Германика и гонений на его дом, сурово осудил его, назвав снисходительность трусостью. Но войска хорошо знали, что именно они даровали власть Цезарям, и власть, которую они считали своим творением, не могла быть над ними столь же суровой, как основанная на законе.
Тем временем волнения возникли среди отряда мятежных легионов, отправленного в земли хауков для усмирения этого племени. Начало бунта было пресечено твёрдостью офицера, казнившего двух зачинщиков. То был простой префект лагеря, именуемый Менний, не имевший права казнить солдат, но острая нужда в быстром и суровом примере заставила его превысить полномочия. Однако мятежники, сперва устрашённые, вскоре вновь обрели дерзость, и Менний, видя новый всплеск ярости, бежал. Его обнаружили, и тогда, полагаясь лишь на отвагу, он встретил бунтовщиков с гордостью: «Это не младший офицер, а Германик, ваш полководец, и Тиберий, ваш император, оскорблены в моём лице!» Рассеяв толпу у знамени, он схватил его, понёс к Рейну, приказав всем следовать за ним, и объявил, что любой отставший будет считаться дезертиром. Солдаты, колеблясь между чувствами, позволили вернуть себя на зимние квартиры, не осмелившись на большее.
Казалось, всё утихло, но в сердцах солдат оставалась закваска бунта, требовавшая лишь малейшего повода для нового, ещё более яростного брожения. По возвращении к Алтарю Убиев, где зимовали Первый и Двадцатый легионы, Германик принял сенатских послов, доставивших декрет о продлении его проконсульской власти и соболезнования по случаю смерти Августа. Солдаты, дрожащие от сознания своей вины и бешенства, решили, что послы прибыли отменить вырванные у полководца уступки. А толпа, по обыкновению, не знает полуподозрений и часто видит творца даже в том, чего нет, – потому они уверили себя, что сенатское постановление против них – дело рук консуляра Мунация Планка, главы посольства.
Знамя солдат, получивших звание ветеранов, хранилось в доме Германика. Мятежники потребовали его себе – видимо, как залог их статуса и прав. Ночью они ворвались, выломали двери, ворвались в спальню принца и, вытащив его из постели, приставили мечи к горлу, вынудив отдать знамя.
В это же время сенатские послы, испуганные шумом, спешили к Германику. По несчастью, они столкнулись с обезумевшей толпой, осыпавшей их оскорблениями и готовой убить. Послы бежали, кроме Планка, чьё достоинство не позволило ему сделать это быстро. Он едва спасся, укрывшись в лагере Первого легиона, где обнял орла и знамёна, почитаемые римлянами как святыни. Его настигли, и если бы хранитель орла не воспрепятствовал ярости мятежников, они совершили бы преступление, редкое даже среди врагов: лишили бы жизни посла, чья личность была священна и неприкосновенна, осквернив алтари богов кровью согражданина.
Примечания:
[29] Алтарь Убиев – культовое место в Колонии Агриппины (ныне Кёльн).
[30] Имеется в виду Веллей Патеркул, историк эпохи Тиберия.
[31] Речь идёт о вексиллуме – штандарте отдельного отряда.
***
Как только дневной свет позволил различать лица и предметы, Германик вступил в лагерь, велел привести Планка и посадил его рядом с собой. Затем, возмущаясь безумной яростью, которая казалась неестественной и повторение которой можно было объяснить лишь гневом богов и судьбы, он красноречиво оплакал нарушение священных прав посольства слепой яростью, несчастье Планка, ничем не заслужившего такого обращения, и позор, которым покрыл себя легион. Эта речь скорее ошеломила, чем успокоила солдат, после чего он отослал сенатских послов под охраной иностранной кавалерии.
В столь опасных обстоятельствах все друзья Германика, все высшие офицеры упрекали его за то, что он не обращается к армии Верхнего Рейна, где наверняка найдет покорность и достаточные силы для усмирения мятежников. «Вы уже достаточно смягчались, – говорили они, – достаточно применяли слабые и мягкие меры, которые лишь питают наглость бунтовщиков. И если уж вам так мало дорога собственная жизнь, то почему вы держите среди обезумевшей толпы, попирающей самые священные законы, своего малолетнего сына и супругу, которая сейчас беременна? Позаботьтесь хотя бы об их безопасности, сохраните их для императора и республики». Германик с трудом поддался этим уговорам, а Агриппина – еще труднее. Гордая принцесса заявила, что, будучи кровью Августа, она унаследовала от предков достаточно мужества, чтобы презирать опасности. Но в конце концов Германик, нежно обняв ее и осыпая слезами их общего сына, убедил ее уехать.
Отъезд Агриппины представлял печальное зрелище: великая княгиня, вынужденная бежать из лагеря собственного супруга, держала на руках малолетнего сына; жены друзей Германика, сопровождавшие ее в этом прискорбном бегстве, предавались рыданиям и стенаниям, а на лицах оставшихся читалась не меньшая скорбь. Слезы и причитания, более уместные при взятии города, чем при блестящем положении принца, столь близкого к верховной власти и командующего многочисленными армиями, растрогали даже солдат. Они вышли из палаток, спрашивая, что означают эти жалобные крики. Какое внезапное несчастье случилось? Как так – знатные дамы во главе с женой главнокомандующего, без центурионов, без солдатской охраны, в одиночестве, лишенные даже обычной свиты, отправляются в Трир, доверяясь чужеземцам, которых предпочитают римлянам? Стыд и сострадание проникли в их сердца. Они вспомнили Агриппу, отца принцессы, Августа – ее деда, Друза – ее свекра, ее необычайную плодовитость и редкую добродетель. Их также тронула судьба юного принца, рожденного в лагере, выросшего среди легионов, которому они даже дали прозвище Калигула (Сапожок), потому что, желая внушить ему любовь к войскам, его с детства обували в солдатские калиги. Но сильнее всего на них подействовала ревность к трирцам. Они умоляли Агриппину остаться, преграждали ей путь, и пока одни удерживали ее, не давая двинуться дальше, большинство бросилось к Германику.
Охваченный горем и негодованием, принц обратился к солдатам со следующими словами:
«Те, чей отъезд так вас растрогал, не дороже мне моего отца и республики. Но ни император, ни государство не вызывают у меня здесь тревоги: первый защищен собственной величием, второе – армиями, рассредоточенными по всей империи. Мои жена и сын, которых я охотно отдал бы на смерть ради вашей славы, должны были быть укрыты от вашей ярости, дабы все преступления, которых можно от вас ожидать, пали лишь на мою голову, и чтобы убийство правнука Августа и невестки Тиберия не добавило нового ужаса к вашим злодеяниям. Ибо какое злодеяние не запятнало вас в эти последние дни? Как мне вас назвать? Солдатами? Вы, осадившие сына своего