– Не волнуйтесь, – посоветовал Железноликий. – Солдаты никогда не ходят по ночам.
– Это может побудить их подняться пораньше, – заметил Горбун. – Вот-вот рассветет, стоит всхрапнуть пару раз или уж по крайней мере стоит солнцу взойти и глухарю вылезти из кустов.
Ля Мамлон наконец очнулась от транса, пребывать в котором мы все оставили бы ее с большим удовольствием.
– Это Виолетта ля Вьерж, – раздраженно бросила она. – Этот шум, гам – именно ее стиль работы.
И тут к нам вприпрыжку подбежала Девушка-Рыба. Выглядела она совершенно непристойно: ее голые ноги напоминали ивовые прутья, ободранные для плетения, а юбка, которая когда-то принадлежала мне и не привыкла к подобному употреблению, была высоко вздернута и сильно натянута сзади, подол же Виолетта держала в руках, как гусятница, собирающая яблоки.
Ее преследовали с десяток мужчин с разинутыми ртами и распахнутыми полами, у тех, конечно, кто мог позволить себе такую одежду. Они ошеломленно остановились, увидев не меня, как мне вначале показалось, а ля Мамлон, затем исчезли в темноте.
– Все они побывали со мной, – торжествовала Мамли. – А после того как мужчина побывал со мной, ему уже нечего дать и почти не на что надеяться.
Девушка-Рыба отпустила юбку, вернее, ту ее часть, что она собрала спереди, и оттуда посыпались всевозможные безделушки, монеты, плоды, несколько хлебцев, копченый окорок, ножи и мех вина. Она хихикала, охорашивалась и отряхивалась до тех пор, пока из юбки не выпало достаточно добра, чтобы нагрузить одного из вьючных ослов Соломона тюком, а то и двумя.
– Она зарабатывает больше, чем мы можем нести, – посетовал Ферблан. – А что касается ее девственности, то кому-то придется избавить девчонку от нее, покуда эта штука не уморила нас всех.
Горбун застонал в предвкушении. Девушка-Рыба продолжала хихикать, а ля Мамлон – фыркать в ее сторону. Немому здесь было нечего делать.
Железноликий направился к своей кобыле, разыскал плащ или что-то вроде этого и набросил его на Девушку-Рыбу, которая собиралась лечь спать. Она опустилась на землю не сразу, а постепенно, как лань, пораженная стрелой, или только что родившийся теленок. Железноликий дал ей немного хлеба и плодов из тех запасов, что она принесла, и Виолетта принялась шумно поглощать их, как она вообще делала все – шумно, но красиво.
– Мужчины платят по-королевски за такое представление, – признала ля Мамлон. – Но это – все, на что она способна. В то время как я больше похожу на чудо, и они рассчитывают, что чудеса обойдутся им даром.
– А сколько бы ты заплатил за чудо, Жиббю? – спросила я Горбуна.
– Я не верю в такие вещи, – солгал он. – И вообще я ни во что не верю.
Немой прыснул, и этот звук показался новым. Он засунул руку между ног Горбуна, который, мне на удивление, даже не пошевелился, чтобы ее отбросить.
– В это я верю, – через пару секунд проговорил он.
Железноликий стукнул кулаком по одеялу Девушки-Рыбы.
– Кое-кому придется покончить с ней, – снова пробормотал он.
Меня окружали уроды и извращенцы, а теперь еще – этот вот, не говоря уже о шлюхах. Немудрено, что я еще не выросла.
Третью ночь подряд и третий раз за сегодняшнюю ночь я пыталась успокоить в тишине свою душу и примириться со своим горем. Ничего не получалось. Под жестоким градом мужчина – это воробей, а женщина – на перышко поменьше. Как же я горевала по этому перышку, ибо отсутствие его становилось для меня пыткой.
Плоть часто не дает мужчинам покоя. Сие признавал даже батюшка, а уж матушка твердила это постоянно. Во время мора или кровопролития плоть, видимо, мучила мужчин сильнее, женское лоно начинало зудеть, а женское сердце – страдать, и таким образом страна заселялась людьми.
Сперва я считала себя исключением из всего этого, но вид крови в Сен-Тибери, а потом бойня в Безье подействовали на меня так, как я и предвидеть не могла. Я еще не жаждала связи с мужчиной и даже не томилась по поцелуям, но стала обращать внимание на самый обычный детский плач в нашем лагере, как, впрочем, и на случайный детский смех, и мне захотелось подружиться с мужчиной, с кем-нибудь не глупее Ферблана, но обладающим более мягким голосом и лицом, на котором кожа, а не железо. С каким-нибудь человеком.
Погрузившись в сон, я не увидела ни матушки, ни батюшки, ни бедной Мари-Биз и других домашних, ни леди из Кулобра, которая всегда так отчаянно порицала грешные сны. Во мне билось мое собственное существо, ни в малейшей степени не печальное, но странно настойчивое.
Это существо не являлось мной, но принадлежало мне, и никому другому, – такое же высокое, как я сама, такое же маленькое, но величественное и отдаленное, как темнота между звездами. У Фантома не было лица – только дыхание и губы, а между тем он беседовал со мной, я ощущала его руки. В основном он говорил устами и пальцами. Речью он напоминал священника на мессе, если бы я только могла представить хоть одного из них чистым существом. Я забыла, о чем он разговаривал со мной, но помню, что разговаривал голосом, который всецело гармонировал с непорочными глазами и взором, более отдаленным и сосредоточенным, чем у лягушек в том сне, который я увидела в канаве перед тем, как встретить Ля Мамлон.
Дыхание Безликого долго-долго касалось моих губ. Уста его пахли росой, мятой и свежестью. Затем его голос коснулся моих ушей, и он стал посасывать мочки, как кролик в соитии, только никакого соития не происходило. Я чувствовала невесомость его на своей груди, животе, на всем теле своем, которое оказалось крепко прижато к земле, несмотря на бесплотность.
– Дева, Дева! – зазвучал в моих ушах насмешливый голос Железноликого.
Так значит, этот дьявол Ферблан уже не в доспехах, а под моей юбкой и накидкой, и ведет языком по моему позвоночнику, забираясь в ямку, которой тот кончается, ямку, где у зверя начинается хвост, а у женщины – мир ее ожиданий?
Когда я отогнала от себя это видение и проснулась, то увидела, что Железноликий – по-прежнему в доспехах или в какой-то части их, – борется с Девушкой-Рыбой, крепко прижав Виолетту ля Вьерж к ложу из золы и маргариток. Он лежал на ней всеми суставами, лязгал и дергался, как краб. Уж не знаю, какие железные трубки он выдвинул из себя и сколько сочленений в них оказалось, но все они отчаянно трепыхались.
Сама же шлюха-девственница выла и стонала, сперва от страха,