– Я знаю, что ты не бес, не демон, и не герцогиня. Всем известно, что у этих существ не растут волосы на теле.
– У богини есть все, что она хочет иметь, – возразила Гийометт. – Разве ты не помнишь – я герцогиня, съевшая твою глупышку Мальполону?
От этих слов маг вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Он знал, что она лжет.
– Твоя очередь еще придет, – пообещал он.
Он снова набросился на меня, собираясь войти в мое тело и оставить там свое семя. Но в этот момент богиня Гийометт, не стерпев этого зрелища, торопливо наклонилась и укусила его.
Не требуйте слишком многого от моего слабого ума. Он способен воспринимать вещи такими, каковы они есть на самом деле, а после зелья, насильно влитого в меня Собачьей Шкурой, вообще с трудом что-либо воспринимал. Перед глазами у меня возникла обнаженная Гийометы, тянущаяся ртом к некоему предмету, видному очень отчетливо, предмету, который вначале вырос в длину, а затем переместился в совершенно другое место.
Он покинул дымящиеся чресла, не оставив даже напоминания о себе, и теперь произрастал из головы, словно у единорога. Он стал белым, гладким, тонким, как камышиный стебель, и примерно такой же длины. И, если вы хотите знать правду о последнем заклинании мага, заканчивался он парой нелепых перьев.
– Шип терновника с терновым древком, – раздался голос Жиббю. – И совиные перья, направляющие его. Боюсь, этот негодяй солгал, Перроннель. Ферблан вовсе не ходит сейчас на твоих ногах, где бы ты их ни оставила.
Он подхватил меня, поскольку я лишилась чувств. А может быть, я лишилась чувств несколько раньше, а теперь он просто не дал мне упасть на землю.
– Я всадил ему в голову еще три стрелы, – рассказывал Жиббю, крепко обхватив меня, когда мы уже ехали на лошади, – но боюсь, чрево Собачьей Шкуры успело меня проклять, прежде чем он испустил дух. Злодей пообещал, что де Монфор доберется до меня и до вас обеих тоже.
Мы спешились на небольшом лугу у подножия Алариха. От травы тянуло прохладой, но зато ночь выдалась ясная.
– Никто не найдет нас, – сказал Жиббю. – Никто даже не станет нас искать.
Мы постарались устроиться поудобнее; тело мое все еще не обрело чувствительность после зелья, едва не погубившего меня.
– Твоя постель – на спине у лошади, – хмыкнул Горбун. – Но могу предложить тебе старый плащ Собачьей Шкуры, если, конечно, ты не захочешь разделить ложе со мной.
Я поцеловала его в жесткую бороду, а потом обняла Гийометт.
– Спасибо вам обоим за то, что спасли мне жизнь, – сказала я. – Кроме того, вас ждет благодарность очень многих за избавление Лангедока от Раймона де Брусса.
Я укуталась в плащ колдуна.
«Итак, он мертв», – подумала я, засыпая.
Песнь двадцать третья
В которой девственность, за которую назначил цену дьявол, выкупает тот, у кого эта вещь не залеживается без дела
Оказалось, что не так уж это просто – отделаться от барона Раймона, хотя я нисколько не боялась спать в плаще покойника. Я ведь христианка и достаточно часто произношу молитвы, а омывая тело, не перехожу границ скромности. Плащ его источал необычайно сладостный запах, когда перешел ко мне. Все эти колдуны не переставая жуют разные травы. И жгут свечи с пряными добавками. Вызываемые ими духи приносят с собой ароматы, неизвестные на Земле. Как я уже сказала, никакие страхи меня не терзали.
Я приписала все это его разжигающему сладострастие зелью. Барон де Брусе желал меня как женщину, однако желания таких, как он, никогда не получают достойного удовлетворения. А потому он опоил меня расслабляющей отравой, от которой я не лишилась чувств, но ощутила похоть во всех членах, став именно такой, какой каждый мужчина мечтает видеть свою женщину, хотя лишь немногие из них знают, как этого достичь.
Глупо было бы думать, что я засну после такого снадобья. Правда, поблизости не было ни единого существа, испытывающего ко мне похоть, даже ни одного горного козла. Собачья Шкура же открыл передо мной все свои таланты и большинство своих намерений, но подобные откровения, как правило, не вызывают у молодой девушки ничего, кроме чувства гадливости. Затем мне пришлось наблюдать, как лицо моего мучителя превращается в морду единорога, несущую в себе не меньше стрел, чем колчан. Такое зрелище способно охладить кого угодно, после него даже самая чувственная натура заснет спокойно.
Однако едва я задремала, напиток ударил мне в голову. Мало приятного ожидало меня во сне: вначале Мерден попытался овладеть мною, затем его сменил Собачья Шкура, причем один из них доверительно сообщал про другого, что тот мертв.
Эти твари оказали на меня довольно опасное влияние. Я уже настолько хорошо знала обоих своих врагов, что, не без помощи зелья, конечно, они постепенно стали напрашиваться ко мне в друзья. Мерден, расстегивая мои одежды, сообщил: «Вот уже не в первый раз я пытаюсь изнасиловать тебя, Перроннель». Собачья Шкура изъяснялся примерно в таком же духе, хотя речи его были более медоточивыми и перемежались колдовскими заклинаниями.
Лишь позднее появился Фантом, и заключенное в нем сильное мужское начало отпугнуло обоих мерзавцев. Я поинтересовалась, причем довольно резко, где он пропадал с тех пор, как закончилась битва при Мюре, а также на протяжении одной или двух ночей перед битвой. И он, заливаясь краской, растягивая слова, ответил:
– Я пытался купить ключ.
Я созналась ему, что совершенно сбита с толку. Меня опоили дурманом, и после этого я окончательно запуталась. А виной всему мои сны.
– Я пытался купить у Соломона из Героны ключ, отпирающий то, что расположено у тебя между ног.
Я ответила весьма резким тоном, что между ног у меня нет ровным счетом ничего.
Однако на самом деле там кое-что было. А именно – изготовленный из прочнейшего металла пояс целомудрия, инкрустированный бриллиантами, вскрыть который Фантому оказалось не под силу, как он ни старался.
Конечно, зелье оказало на меня свое воздействие, но тем не менее я находила необыкновенно приятным лежать, запертой в пояс целомудрия, и слушать прерывистое дыхание моего возлюбленного, пытающегося меня освободить.
От этих дерганий вверх-вниз, происходящих во сне, я начала просыпаться. И, окончательно очнувшись, ощутила у себя между ног нечто твердое, но одновременно теплое и ласкающее, и, ощупав это место, обнаружила вместо ожидаемого пояса целомудрия чью-то ладонь.
Ладонь, не оставляющая сомнения в своей реальности, произрастала из запястья, в свою очередь переходящего в предплечье,