– Перед Богом! – вскричала я.
– Да, перед Богом. У Всемогущего Владыки есть свои скрижали, и когда я поднимаю глаза к небесам, то вижу, что вечные манускрипты, на которых пламенем начертано о моих ратных подвигах, изображают их как твои собственные.
– Для Бога! – снова воскликнула я, – и Сына его, для Святой Марии, благословенной матери его, и той Марии Скорбящей, что является собственной святой Лангедока, я стояла перед тобой и возле тебя, чтобы ты ни совершала.
– Ты девственница, Перроннель. Вот почему я люблю тебя, иду за тобой и так просто уступаю тебе свои подвиги. Девственница среди цветов Венеры и девственница на Марсовом поле.
Спорить с подругой было для меня невыносимо, а потому я испытала облегчение, увидев, что Рукавичка и Девушка-Рыба, расположившиеся в некотором удалении, закончили работу, прибрались на своих клочках поля и устремились к нам.
Я долго целовалась с ними и Гийометт тоже. Девушка-Рыба от радости принялась кувыркаться в воздухе, а потом прошлась вокруг нас колесом.
Теперь, когда Рукавичке не приходилось больше иметь дело с весьма неприхотливыми пастухами, ей нравилось заниматься распутством. Эти испанцы знали разные штучки, доводящие женщин до умопомрачения. Одна из них – выдумка арабов, которые, конечно, часто встречались среди них, – заключалась в том, чтобы не реже одного раза в месяц мыть все тело, в том числе и ниже пояса, водой, а не орошать его собственным потом, как это задумал Господь.
Девушка-Рыба выбрала для себя подходящий язык. Никто из подруг не понимал ее, зато испанцы находили восхитительной. Очевидно, ее породу вывели в Испании. А значит, и многие другие рыбные породы тоже, такие как рыба-меч, осьминог и подобные кувыркающиеся чудовища.
Лишь одна фраза из всего сказанного этими кумушками омрачила нашу встречу.
– Раймон де Брусе, – начала ля Мамлон, – Собачья Шкура, мой бывший хозяин…
Я почувствовала, как кровь стынет у меня в жилах при упоминании этого имени, словно от укуса гадюки. Кроме того, у меня онемели интимные части тела, словно я села на жабу с ядовитыми бородавками на спине.
– Уррр… – произнесла я тот звук, которым, как предостерегала матушка, не следует злоупотреблять. – Уррр…
– Да, моя Перроннель. Он пришел с заискивающим видом и, хныча, уговаривал меня вернуться. Конечно же, я сказала ему «нет»! – Она по-прежнему оставалась совершенно голой (или мне следует сказать «во всем великолепии обнаженных форм»?), но на шее у нее болталась цепочка с ключиком, которым она открыла маленькую шкатулку, спрятанную на теле. Затем извлекла оттуда свои карты, пропитанные пророческим эликсиром мага, с волшебными изображениями.
– Боюсь, тебе не понравится то, что ты увидишь на них, Перроннель…
Действительно, мне это не понравилось. С каждой из этих заново разукрашенных карт, которые Мамли достала из ящика Пандоры, расположенного между ног, на меня смотрело мое собственное лицо. Я была не только Умеренностью, Силой, Просительницей и верховой Жрицей. Я была так же Дьяволом и Смертью. Все Мироздание вращалось вокруг моего лица, и когда Колесо Фортуны совершало оборот, я становилась палачом и приговоренной, потому что и мучитель и жертва носили мое собственное обличье. Равно как и повешенный был женщиной, а этой женщиной была я. Я была Близнецами, кувырком летящими с Расколотой башни, и не кто иная, как Перроннель, благополучно становилась одной из Возлюбленных на самой похотливой карте, где Собачья Шкура ласкал мою грудь. Я долго разглядывала эту картинку и готова поклясться, что пальцы его шевелились.
Я вернула ей все эти ужасы.
– И что же произошло затем?
– Я плюнула ему в глаз. Перед этим я как раз жевала чеснок, прочищая горло перед работой, добавив к нему немного полыни и дикой мяты. На веке у него тут же вскочил ячмень, глаз заплыл и стал лиловым, а потом на нем образовался карбункул, который у простого смертного сошел бы не раньше чем за две недели. Но колдун вызвал из сумерек не то графиню, не то еще кого-то и заставил ее отгрызть эту штуку. Он разозлился на меня, Перроннель. Я бы даже сказала, рассвирепел. Угрожал растворить мои кости и поместить мой мозг в прыщик. Пришлось откупиться от него.
– Но как тебе это удалось?
– Он хочет меня, Перроннель. Он домогается нас обеих. Но меня он все-таки… хочет. Он овладел мной по-собачьи. Потом употребил меня как ослицу. После превратил нас обоих в лебедей и полетел со мной к какой-то полуразрушенной мельнице, назвав ее твоей, и взял меня, на сей раз гусыню, под колесом и в канале. Затем принялся выщипывать мне перья из крыльев, смеясь и угрожая, что оставит меня там. А вместе с ним была беременная лебедь-самка. Эта безумная птица подплыла ко мне и…
– Королева Бланш.
– …назвавшись его женой, стала допытываться, что я с ним делаю. Запугав меня вместе с этой сварливой старой птицей до полусмерти, он позволил мне улететь обратно.
Мамли протянула руку к своему по-прежнему обнаженному телу и отыскала бочонок с медовым вином и угостила нас.
– Как бы там ни было, он замышляет сохранить твою девственность в кувшине, а тело твое продать Симону де Монфору, уже заключившему с ним сделку. Лорд Ферблан является частью этой сделки, потому что Собачья Шкура ненавидит его так же сильно, хотя, конечно, не испытывает к нему похоти.
– Не меня одного, – добавил Железноликий, и мне показалось, что он стал несколько сдержанней после слов Мамли, так же как и я.
А между тем мне предстояло готовиться к сражению.
Я поскакала прямо к шатру командиров, самому грандиозному сооружению у тулузцев, превосходящему своим величием даже навес, под которым собрали проституток.
Меня приняли с великими почестями мой дядя и Раймон-Роже де Фуа. На сей раз, хотя я и явилась туда в сопровождении шлюх, никто не счел меня шлюхой, потому что к тому моменту всех шлюх заперли в загоне, и это позволило великим умам сосредоточиться на моей особе