Вольский тем временем кое-как привёл себя в порядок — выпрямил очки, застегнул, что осталось от жилета — и подошёл ко мне. Протянул руку.
— Вольский, Алексей Кириллович. Вы только что спасли мне контору. И, вероятно, шею. Чем я могу вам помочь?
— Пётр, — представился я. — Это Ефросинья, моя помощница. Мне нужна экспертная оценка. На связь с магическим артефактом-зданием. По закону Мильтона-Егорова. Сегодня, если возможно.
Вольский приподнял брови.
— Мильтона-Егорова? Это серьёзная процедура.
— Потому и прошу это в качестве вознаграждения. Мне нужно подтверждение как можно скорее. Официальное, с печатью.
Он пристально посмотрел на меня.
— Знаете, другому я бы сказал: записывайтесь через ассистента. Но даже не учитывая то, что вы для меня сделали, сегодня я уже явно никого не приму. — Он снял очки и протёр их полой жилета. — Ваш адрес?
— Набережная Тихого канала, дом семь. «Лавка чудес».
— Знаю это место. Оно было закрыто, сколько себя помню. Хорошо, через час буду у вас, надо собрать аппаратуру. Как хорошо, что склад у нас не здесь…
* * *
[Ты. Рисковал. Жизнью.]
Голос Лавки зазвучал в голове, как только мы вышли из конторы Вольского. Холодный, звенящий, как натянутая струна.
— Я не рисковал жизнью, — ответил я. — Это была механическая птица, а не дракон.
[Механическая птица боевого назначения! Ты слышал, что сказал оценщик? До кости! Она могла вскрыть тебе руку до кости!]
— Но не вскрыла.
[Потому что тебе повезло! А если бы перо не встало? А если бы она вцепилась тебе в лицо?]
Ася шла рядом и молчала, слыша только мои ответы. Но по её лицу я видел, что она догадывается о содержании второй половины разговора.
— Тебя ругают? — спросила она.
— Отчитывают.
— Заслуженно между прочим.
— Не помогай ей.
[Я серьёзно, Пётр. Я не могу тебя защитить за пределами своих стен. Единственное, что могу — видеть и слышать. Смотреть, как тебя калечат, и не иметь возможности пошевелить ни одной половицей. Ты понимаешь, каково это?]
Я помолчал. Понимал лучше, чем ей казалось. Катя умирала долго, ужасно и мучительно, и я каждый день сидел рядом, и всё, что мог, — держать ее за руку.
— Понимаю, — серьезно ответил я. — Я буду осторожнее. Но если бы мы не вмешались, Вольский скорее всего в итоге вызвал бы каких-нибудь дуболомов, которые эту птицу бы просто сбили. А ты видела какая это работа? Ломать такое — преступление. Я не мог уйти.
[Ты вступился за механическую птицу, потому что у неё красивые перышки?]
— Да.
Лавка замолчала. Надолго — шагов на двадцать. Потом голос вернулся. И он был уже мягче.
[Ты — невозможный человек. Но я рада, что такой невозможный человек — мой хозяин.]
— Спасибо, — отозвался я.
[И ещё: пекарня через дорогу. Посмотри.]
Когда подходили, через дорогу от лавки, наискосок, я действительно заметил маленькую лавочку с полосатым навесом: «Пекарня Матвеевых».
[Они ещё работают! Или это их потомки. Матвеевы пекли лучший хлеб в квартале. Рита покупала у них калачи. Милый, ты купишь мне калач?]
— Ты же не ешь.
[Но пахнуть он будет. Запахи я чувствую.]
— Куплю, — пообещал я.
И мы направились в указанное место.
* * *
В моей лавке было тепло и тихо. Я разложил на прилавке документы Маргариты, паспорт, приготовил стул для гостя.
Вольский пришёл ровно через час. Сменил порванный жилет на целый, пригладил остатки волос, принёс с собой потёртый кожаный саквояж с инструментами.
Переступив порог, он остановился. Огляделся. Я наблюдал, как меняется его лицо — от вежливого профессионального интереса к чему-то другому, более глубокому. Так человек входит в старый храм, словно ожидает увидеть там что-то потусторонее.
— Лавка чудес, — сказал он негромко. — Всегда думал, что она закрытая, заброшенная. А она, оказывается…
[Он меня чувствует. Это особый дар. Не как ты, конечно. Но он чувствует, что я — не просто дом. Это хороший знак. Значит, он действительно поймет.]
— Хорошо. Давайте начнём. — Он достал из саквояжа прибор — плоский диск на цепочке, с несколькими концентрическими кольцами, которые могли вращаться независимо.
Я внимательно наблюдал.
— Резонансный маятник, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Фиксирует магическую связь между артефактом и владельцем. Встаньте, пожалуйста, посередине помещения и положите ладонь на пол.
Я опустился на корточки. Положил. Дерево под пальцами было теплее, чем обычно, и я почувствовал, как где-то глубоко внутри, за досками и балками, что-то отозвалось.
[Я тут. Я тебя чувствую. Не волнуйся, просто стой.]
Вольский поднял маятник, протянул в пространство около меня. Кольца начали вращаться — медленно, потом быстрее, каждое в свою сторону. Диск засветился — мягко, золотисто, тем же цветом, которым светились нити из книги в первый день.
— Связь есть, — сказал он. — Сильная. Стабильная. Глубина привязки… — он прищурился, наблюдая за кольцами. — Необычно глубокая. Когда вы установили контакт?
— Сегодня утром.
Вольский поднял брови.
— Сегодня? — он снова посмотрел на маятник. — Такие показатели обычно бывают у связей, которым несколько лет. Интересно. — Он записал что-то в блокнот. — Ну что ж. Привязку я подтверждаю. С точки зрения закона Мильтона-Егорова, если нет наследников, то всё чисто. Я сейчас вернусь в контору, оформлю все, напишу официальный документ, и пошлю его вам с ассистентом. У него в ближайшие дни будет очень много переработок… — с каким-то кровожадным тоном произнес Вольский.
Впрочем, Игнат явно заслужил.
— Сколько я вам должен? — спросил я.
— Нисколько, — Вольский встал и начал складывать инструменты обратно в саквояж. — Вы починили мне птицу, разобрались с ситуацией и, вероятно, спасли контору от визита ОБЛИКа — потому что если бы она вылетела на улицу… — он не договорил, но покачал головой. — Считайте, мы квиты.
Я протянул ему руку. Он крепко пожал ее.
— Приходите, если будут вопросы, — сказал он. — Или если попадётся что-нибудь интересное.
— Обязательно, — кивнул я.
Он вышел. Дверь закрылась.
— Одну проблему решили, — сказал я.
[Осталось ещё немало. Но на сегодня — хватит. Ты устал, хотя сам этого не замечаешь.]
— Замечаю,