Катя в такие моменты всегда ругалась. «Петенька, ты опять не обедал». «Петенька, ты дождешься, что я приду к тебе в мастерскую и буду кормить с ложечки». Она бы сейчас посмотрела на меня и сказала: «Ну вот, видишь, и в другом мире ничего не изменилось».
— Слушай, — сказала Ася, отодвинув пустую тарелку. — Я не буду делать вид, что не замечаю.
— Чего именно?
— Ты спрашивал, сколько стоит хлеб. Ты не знаешь, где живешь. Ты назвал кофе «кофе», а не «горький», как его называют все нормальные люди. — Она загибала пальцы. — И ты завязал галстук так, будто делал это каждый день всю жизнь, хотя галстуки в Грозове носят только похоронные агенты.
Я отпил кофе. Он был, кстати, неплох — крепкий, чуть горьковатый, без молока. «Горький», значит. Ладно, запомню.
— К чему ты ведешь?
— К тому, что «пробелы в памяти» — это вранье. Ты не помнишь мелочей, но при этом прекрасно умеешь торговаться, разбираешься в людях, знаешь, как вести себя с полицией, и читаешь клиентов как открытую книгу. Так не бывает. — Она помолчала. — Мне не нужна вся правда. Но мне нужно хоть что-то настоящее. Потому что я связала себя с лавкой на три года, и мне хотелось бы знать, что человек, который мне приказывает, хотя бы понимает, куда идет.
Я помолчал. Посмотрел на нее. Девчонка, но не дура. И опасения у нее были справедливыми.
— Хорошо, — сказал я. — Кое-что я помню. Даже больше, чем должен.
Она выпрямилась. Глаза стали внимательными, цепкими.
— У меня есть… скажем так, чужие воспоминания. О другой жизни, другом городе, другом быте. Мне просто нужен контекст.
— Ты их получил из тех часов? — подумав, спросила она.
— Вроде того.
— Что-то ты все-таки темнишь, — погрозила она мне вилкой.
— Ты тоже не открытая книга, но я же не докапываюсь, например, откуда ты узнала про лавку.
— Ладно… — протянула она. — Справедливо.
Ася посмотрела на меня. Потом — в окно.
— Ты странный, — сказала она. Во второй раз за день.
— Ты повторяешься, — заметил я.
— Потому что ты не перестаешь быть странным. — Она помолчала. — Спасибо за обед. Серьезно.
Я кивнул. Оставил на столе деньги за двоих, с небольшими чаевыми, и мы вышли.
* * *
Лавка встретила нас тишиной. Я подошел к полке, на которой стояла шкатулка-накопитель. Часы лежали сверху, на крышке — теплые, тяжелые, с каким-то новым ощущением, которого раньше не было. Как будто внутри, помимо механизма, появилось что-то еще.
Я взял их в руку. Прикрепил цепочку к жилету, спрятал в карман.
[Слышишь меня?]
— Слышу, — отозвался я.
[А теперь выйди за дверь.]
Хм, интересно, что она задумала.
Я спустился по ступенькам, открыл дверь, шагнул на мостовую. Сделал три шага и остановился.
[Вижу! Вижу канал, мост, мальчишку на набережной. Слышу воду и повозку. Милый, это работает!]
В голосе Лавки звучал восторг ребенка, впервые выглянувшего в окно. Впрочем, она двадцать пять лет ничего не видела, кроме собственных стен. Так что не удивительно.
— Рад, что помог, — улыбнулся я.
В этом было что-то настолько простое и человечное — радость от солнца, от воды, от чужих голосов, что на мгновение я забыл, что разговариваю с магическим зданием.
[Спасибо. Ты даже не представляешь, как это… как это много.]
Голос Лавки дрогнул. Я не стал отвечать, просто постоял еще секунду, давая ей посмотреть.
— Ася, пошли. Где тут можно узнать чей-то адрес? — спросил я у колдуньи.
— Справочное бюро, — вздохнула она, делая вид, что делает мне одолжение и не замечает того, что я не знаю еще одного очевидного факта.
Справочное бюро нашлось на ближайшем перекрестке — маленькая контора с вывеской «Городской справочный центр» и окошком, за которым сидел сонный клерк.
За десять рублей он выписал мне список оценщиков магических артефактов с адресами — семь контор, разбросанных по городу.
— Три в центре, — Ася заглянула в список. — Два в Заречье. Один на Портовой, это далеко. И один за Медным мостом, минут десять топать на своих двоих.
— Начнем с ближних.
Мы пошли. Лавка молчала, но я чувствовал ее присутствие.
— Расскажи мне про город, — попросил я негромко, когда мы свернули на широкий бульвар с каштанами. — Ты помнишь его?
[Помню. Когда я была в лучшей форме, то могла видеть на сотни метров во все стороны. Потом, по мере того, как из меня уходила магия, радиус уменьшался. Сейчас я не вижу дальше края тротуара перед входом. Мой город был другим. Тише. Меньше. Повозки были все с лошадьми, а магических фонарей на улицах не было — только масляные. Зато река пахла рыбой, а не маслом. И на этом бульваре по вечерам играл оркестр.]
— Оркестр? — удивился я.
[Духовой. Каждую пятницу, с весны до осени. Рита ходила слушать, когда была молодой, и мы слушали вместе. Все время просила устроить ей балкон на втором этаже, чтобы самой слышать музыку. Я пыталась — но создание чего-то нового без хозяина невозможно.]
— А что еще было на этом бульваре?
[Книжная лавка. Рита ходила туда и возвращалась с такой стопкой, что еле несла. У нее вся спальня была в книгах. Когда она состарилась и перестала ходить, я каждый вечер переворачивала ей страницы.]
— Ты переворачивала ей страницы? — я не совсем понимал, как такое возможно.
[А что такого? Я же могу двигать предметы!]
Я представил это: старая женщина в кресле, на коленях — книга, а страницы переворачиваются сами. Уютная картинка. И грустная, потому что после Риты никого не осталось.
— Мне жаль, что тебе пришлось так долго быть одной, — сказал я.
[Спасибо. Но это не было так, как если бы я сидела взаперти. Я спала. Почти все время. Это было… как зима. Длинная, темная. Но я знала, что когда-нибудь весна будет. И она пришла.]
Ася шла рядом, молча. Она, разумеется, слышала только мою половину разговора, но научилась не перебивать.
— Лавка вспоминает старый